Код Розы
Шрифт:
– Нет, – прошептала Озла. – Нет…
Но она уже нашаривала карандаш в ящике письменного стола. Снова воспоминание. Чей-то голос со смехом декламирует:
«Думал ты, что вечна слава, но пробил твой смертный час,Когда девушки из Блетчли разгадали твой приказ».Озла знала, какой у этой записки ключ. ДЕВУШКИ.
Она склонилась над бумажкой. Заскрипел карандаш, и постепенно криптограмма перестала быть загадкой.
«Стоунгров 7602»
Озла
– Это я, – сказала Озла. – Ты его получила?
Пауза.
– Прощай, Озла, – холодно ответила бывшая подруга.
Никаких «А кто это?» – та ее тоже узнала.
– Не смей бросать трубку, миссис… как там тебя теперь звать.
– Держи себя в руках, Оз. Нервишки шалят, потому что через две недели за принца выходишь не ты?
Озла закусила нижнюю губу, удерживаясь от резкого ответа.
– Я звоню не для того, чтобы шутки шутить, – сказала она. – Ты получила письмо или нет?
– Получила что?
– Ну Виженер же. В моем упоминаешься ты.
– Я только что вернулась с моря, где провела все выходные. Почту еще не разбирала. – Где-то рядом с трубкой зашуршала бумага. – Слушай, зачем ты мне звонишь? Я не…
– Оно от нее, понимаешь ты? Из клиники.
Ошеломленное молчание на том конце провода.
– Не может быть, – ответила наконец собеседница.
Озла знала: в этот момент они обе думали об одном и том же человеке. О третьем члене их блистательного трио военных лет.
Снова шуршание, звук разрываемой бумаги, а потом Озла услышала изумленный вдох и поняла, что далеко, в Йоркшире, из конверта извлекли другой зашифрованный квадрат.
– Расшифровывай, как она нас учила, – поторопила Озла. – Ключ – «девушки».
– «Когда девушки из…» – Голос в трубке смолк, не дойдя до следующего слова.
Они настолько привыкли к конспирации, что не смели произнести по телефону что-либо мало-мальски важное. Когда Закон о государственной тайне уже семь лет удавкой висит у тебя на шее, учишься прерывать собственные слова и мысли. В трубке послышался скрип карандаша. Озла начала бездумно расхаживать по комнате, три шага вперед, три шага назад. Разбросанные по спальне наряды выглядели как третьесортная пиратская добыча – яркие тряпки, тонущие в ворохе папиросной бумаги, картонных коробок, воспоминаний и прошедшего времени. Вот три девушки смеются, помогая друг дружке застегивать пуговицы на спине: «А ты в курсе, что в Бедфорде будут танцы? Играет американский оркестр, они знают все последние мелодии Гленна Миллера».
Наконец трубка ожила, из нее донесся настороженный и упрямый голос:
– Мы же не знаем наверняка, что это от нее.
– Не будь дурой. Конечно, от нее. Посмотри на
Трубка брызнула раскаленными от ярости словами:
– Я ей ни черта не должна.
– Она явно считает иначе.
– Кто знает, что у нее в голове? Она ведь сумасшедшая, ты не забыла?
– У нее случился нервный срыв. Это еще не доказывает, что она свихнулась.
– Она провела в дурдоме почти три с половиной года, – тоном, не терпящим возражений, напомнила собеседница. – Мы понятия не имеем, какая она теперь. По записке точно выходит, что чокнутая, – только погляди на эти обвинения…
Разговаривая по открытой телефонной линии, они не могли повторить то, что было написано в шифровке у каждой.
Озла прижала пальцы к векам.
– Нам надо встретиться, – сказала она. – Никак иначе это обсудить нельзя.
Голос в трубке царапнул ее слух, как разбитое стекло:
– Катись к черту, Озла Кендалл.
– Если еще помнишь, мы там вместе служили.
На другом конце Великобритании бросили трубку. Озла осталась спокойной, но рука, когда она опустила свою трубку на рычаг, дрожала. «Три девушки в войну», – подумала она. Когда-то они были не разлей вода.
Пока не настал день высадки в Нормандии, роковой день, когда они раскололись и превратились в двух девушек, которые на дух не переносят друг дружку, и одну, которую поглотил сумасшедший дом.
Вдали от них изможденная женщина, уставившись в окно камеры, молилась, чтобы ей поверили, – впрочем, почти на это не надеясь. Ведь она жила в доме безумцев, где истина превращалась в безумие, а безумие – в истину.
Добро пожаловать в Клокуэлл.
Здешняя жизнь походила на загадку – загадку, которую ей однажды задали во время войны в стране чудес под названием Блетчли-Парк. «Допустим, я у тебя спрошу, в каком направлении вращаются стрелки часов?» – «Ну… – нервно ответила она тогда. – По часовой?» – «А если ты внутри часов, тогда наоборот».
«И вот теперь я внутри часов [6] , – подумала она. – Где все идет в обратную сторону и никто никогда не поверит ни единому моему слову».
Кроме, быть может, двух женщин, которых она предала и которые, в свою очередь, предали ее. Когда-то они были ее подругами.
«Пожалуйста, – взмолилась женщина из клиники, устремив взгляд на юг, куда полетели, будто хрупкие бумажные птицы, ее зашифрованные послания. – Поверьте мне».
Восемь лет назад. Декабрь 1939 года
6
Первая половина названия лечебницы Клокуэлл переводится как «часы».