Код Онегина
Шрифт:
– Нечестно – это, Анна Федотовна, очень мягко сказано. Папашу родного укокошил…
– Ну, положим, Николай тоже получил власть не по закону, – заметила старуха. – Право на престол было у Константина; Александр своим волевым решением отдал трон Николаю, как вещь… Короче говоря, в «Годунове» и в «Шенье» он ужасные вещи про Александра написал, и все, конечно, заслуженно… Ну, а тут Николай: молодой, энергичный, порядок наведет… Ничего что декабристов повесил – издержки, усушка и утруска…
Лева вздохнул и погрузил ложку в варенье, но до рта не донес.
– А как же «нет, я не льстец, когда
– Это он на заре Николаева царствования писал, в угаре патриотизма… ничего, со всяким бывает.
– Но он и после о нем одно хорошее говорил.
– Левочка, он за границу поехать не мог без его разрешения… Семь раз умолял, клянчил – не пустили; из Москвы в Питер и то спрашиваться был должен, как крепостной… На женитьбу просил позволенья… Как еще он мог говорить о том, от кого зависел полностью? Вообразите, что вы, желая съездить на выходные в отпуск, обязаны спрашивать разрешения у… ну, у мэра хотя бы… И потом… Левочка, вы телевизор вообще смотрите?
Лева в ответ криво усмехнулся и съел наконец свое варенье. Саша опять не понял, о чем они толкуют. Вроде бы понял, но – телевизор… Какое отношение телевизор имеет к Пушкину?
– Кто-нибудь объяснит мне, кто такой Лувель?!
– А потихоньку, – сказала Нарумова, – он стал понимать, что такое Николай, и тогда о старике вспоминал совсем уж по-другому…
В суде его дремал карающий закон,Как дряхлый зверь, уже к ловитве неспособный.Дук это чувствовал в душе своей незлобнойИ часто сетовал. Сам ясно видел он,Что хуже дедушек с дня на день были внуки,Что правосудие сидело сл'oжа рукиИ по носу его ленивый не щелкал.– Ну и что в этом хорошего? – спросил Саша.
В плетеной сухарнице остался всего один пирожок – золотистый, румяный. Саша подумал и взял его.
– Хорошего? Да ничего…
Нередко добрый Дук, раскаяньем смущенный,Хотел восстановить порядок упущенный,Но как? Зло явное, терпимое давно,Молчанием суда уже дозволено,И вдруг его казнить совсем несправедливо,И странно было бы – тому же особливо,Что первый сам его потворством ободрял.– Да уж, – сказал Лева. – А только насчет доброты его – это натяжка. Люди пенсий не получали, фундаментальная наука погибла… Какая уж там доброта – одно сплошное свинство…
– А что – теперь фундаментальная наука процветает? Вы о реформе Академии хоть что-нибудь слышали?
– Лежал бревном, ничего не делал, а временщик бессовестный всем заправлял…
– То один был временщик, а стало – десятки.
– Вы про кого сейчас говорите? – раздраженно спросил Саша. Он не мог угнаться за этими двоими и совсем запутался.
– Про царя, разумеется…
Размыслив наконец, решился он на времяПредатьИ вот старый Дук назначает Анджело, «мужа крутого и строгого», своим преемником, а сам уходит странствовать inkognito. Ведь бытовала легенда, что Александр не умер, а тайком ушел по России бродить, якобы многие даже его встречали…
– И что Анджело?
– Навел порядок… Может, еще омлет с грибочками сделать?
– Ну и что в этом плохого?
– Самое любопытное, что Дук – потом, когда взял власть обратно, – простил Анджело.
– За что простил? И как это он ее взял обратно? Кто ж ему ее отдал?
– А вы, Сашенька, почитайте…
– А он эту Анджелу написал до тридцать седьмого или после?
– Какого тридцать седьмого, Сашенька? Он до тридцать седьмого едва дожил. В самом начале года помер.
– Ну да, ну да, я знаю, конечно… Это вы меня спутали своим Мандельштамом и другими репрессиями. Я хотел сказать – до или после тридцатого? То есть до или после «Онегина»?
– После… Между прочим, среди его неоконченных вещей есть одна – «Повесть о римской жизни», – там он собирался писать об одном римском литераторе, Петронии… Этого Петрония Нерон сперва обласкал и ко двору приблизил, а потом – погубил. Это он в последний год жизни хотел писать… Так я сделаю омлет. И котлетки разогрею.
– Ну, а перед смертью-то! – возопил Лева.
– Что такое?
– Записку его поганую чуть не целовал… «Весь бы его был»… Тьфу!
– Левочка, а вы представьте: вот лежите вы, помираете… Жена в долгах, как в шелках – а долги-то вы наделали, в карты играючи, – детишек куча… И вдруг приносят телеграмму от президента: так, мол, и так, спи спокойно, дорогой товарищ, ни о чем не беспокойся, долги уплачу, семью обеспечу…
– Я бы такого все равно не сказал.
– Левочка, вы не понимаете, что такое для него и для всех тогда был – царь. Это вам не кот чихнул. Это же помазанник божий.
– Вот потому, – сказал Лева, торжествующе поднимая палец, – ваше сравнение и некорректно.
– Заплатил долги – это хорошо, – сказал Саша. – Почему б и не поблагодарить?
– А знаете, как Николай на смерть Лермонтова отреагировал?
– А Лермонтов-то здесь при чем?!
– Как узнал – своим за чаем и говорит: «Собаке – собачья смерть!» И тут же вышел обратно в церковь – там посторонние были – и: «Ах, господа, какое горе: тот, кто мог бы нам заменить Пушкина, – убит…» И прослезился. Прямо как на Собчаковых похоронах.
– А долги Лермонтова заплатил?
– Щас…
– А у Лермонтова не было долгов…
Саша нич-чего не понимал. Он потряс головой, проговорил вздыхая:
– Зачем они такое пишут…
– Они?
– Ну вот эти все поэты. Пушкин, Герцен, Мандельштам. Они пишут, а потом за их писанину других людей сажают и расстреливают. Какие-то они безответственные.
– Лучше бы помалкивали?
– Может, и лучше.
– И верно:
К чему стадам дары свободы?