Код Маннергейма
Шрифт:
— Федулеев — за старшего. Когда сдадите тело товарищу Кушнеру — проследи, чтобы правильно оформили. В рапорте все подробно опишешь. Засим — прощайте, у меня дела… Уж больно хороши и сговорчивы здесь рабфаковки. — Он подмигнул, вскинул ладонь к козырьку фуражки и удалился легкой походкой, насвистывая мотивчик модного фокстрота.
Тех, кто остался в машине, ждала полуночная суета с передачей тела начальнику медчасти лубянской тюрьмы Кушнеру — санитарам, помогавшим переносить труп, объяснили, что привезли попавшего под трамвай. Потом фотографировали номера 73 — в шинели
Тут Федулеев снова пришел в недоумение: он и раньше подозревал, что расстрелянный — из жидков, а сейчас убедился в этом, заметив обрезанную крайнюю плоть. Но почему тогда номер 73 вспомнил перед смертью христианское Евангелие — непонятно.
Поделиться сомнениями не с кем — товарища Сыроежкина рядом не было, и он поплелся писать рапорт. Когда, потея от сосредоточенного старания, он выводил на листе бумаги: «Пом. нач. КРО ОГПУ тов. Стырне», из морга вынесли тело Рейли, все так же завернутое в рогожу и с укутанной мешком головой. Его закопали в заранее вырытой во внутреннем дворе тюрьмы яме, потом старательно ее заровняли, чтобы отданные номеру 73 полтора аршина ничем не отличались от остальной, вытоптанной до каменной твердости тюремной земли.
Таким оказалось последнее пристанище одного из крупнейших аферистов XX века, чьи придуманные шпионские подвиги были позже описаны в десятках книг. Созданная их авторами слава «короля шпионов» намертво прилипла к Рейли — именно его образ послужил Иену Флемингу прототипом легендарного Джеймса Бонда.
А в щегольской кожаной планшетке, похлопывающей по крепкому бедру спешащего на свидание старшего уполномоченного Григория Сыроежкина, имеется аккуратно связанная пачка листов тончайшей папиросной бумаги, на которые старательно скопированы все материалы дела Рейли.
Для чего ему это нужно, он пока и сам точно не знает, но на всякий случай осторожно собирает свой собственный тайный архив. Запасливый человек — Григорий Николаевич Сыроежкин…
Николай проснулся с ощущением мандража.
Знакомое и уже почти позабытое волнение перед недалеким боем теперь продлится вплоть до того момента, когда, оставшись в одиночестве, он, успокоив дыхание, шагнет навстречу врагу.
От этого ощущения никуда не денешься — он знал это по опыту, а вот пришедшие заодно запоздалое раскаяние и самоедство необходимо унять. Да, Елена и В. Н. стали заложниками из-за того, что он безрассудно втянулся в поиски маннергеймовского клада, стремясь помочь Анне. Но сказанного не воротишь, а сделанного не исправишь. И на этом точка.
Он вышел на балкон — босые ступни холодил остывший за ночь цемент. Предрассветную смурь августовской ночи разгоняли желтые фонари, а далеко-далеко на востоке, за размытыми силуэтами типовых многоэтажек, робко проглядывала полоска рассвета. Призрачная, как новая надежда, которую она несла всем сущим на этой земле.
Николай быстро собрался, выпил кофе. Заставить себя что-нибудь проглотить он так и не смог. Захватив с собой колбасу и хлеб (может
Забрав Профессора, нагруженного мешком с лодкой, двигателем и чехлом со спиннингами, быстро добрался до места встречи — у КП «Осиновая роща».
Дюня подъехал ровно к шести на неприметной грязно-зеленой «тридцать первой» «Волге». Николай удивился — считал, что его одноклассник-генерал разъезжает непременно на «Мерседесе». Впрочем, «Волга», скорее всего, из эфэсбэшного гаража — наверняка с форсированным движком и прочими хитрыми штуками.
Дюня, как и Профессор, обрядился в камуфляж, на ногах — крепкие высокие кроссовки, а вот на голову напялил бесформенную, сильно помятую панаму — этим он, видимо, пытался сгладить слишком заметный образ готового к бою солдата.
— Ну что, гвардейцы, я думаю, строевой смотр проведем поближе к оперативному району, — предложил Дюня, пожимая им руки.
Профессору тон его сразу не понравился. Он заявил, что на него смотреть нечего, все равно, кроме залеченного триппера, ничего не найдешь, а свое дело он знает четко, главное, чтобы никто под ногами не путался.
Дюня с усмешкой выслушал и едко заметил, что если бы он даже и не знал, что перед ним — бывший мент, то лексика Профессора выдала его с головой.
— И что мы вам, младшие братья, все покоя не даем? Ведь уже на пенсии давно, а все в стойку становишься. — Он укоризненно покачал головой.
Профессор собрался ответить, но Николай его опередил:
— Давайте, мужчины, отложим вашу профессиональную дискуссию до более подходящего времени, идет?..
«Волга» Дюни тронулась первой. Вслед за ней двинулся Николай.
Все полтора часа, которые у них ушли на преодоление пустынной в этот ранний час «Скандинавии», рассерженный Профессор упрекал Николая, что тот не позволил ему дать достойный ответ этому лощеному эфэсбэшнику.
— Подумаешь, узнал он меня по словам!.. Я его тоже сразу срисовал. А знаешь почему? Потому что все они — б… и шутки у них б…
Дальше шел рассказ, не раз уже слышанный, о том, что у славного оперативника Профессора тогдашние коллеги Дюни — кагэбэшники, ни хрена не смыслившие в сыскном деле, не только постоянно забирали раскрученные им дела, присваивая себе все лавры, но и выпили, как он выразился, целую цистерну крови.
Профессор даже забыл про свой штурманский долг — обычно он внимательно контролировал скорость и, если она превышала сто километров в час, начинал требовать ее снижения, упорно и методично, не обращая внимание на возражения и даже ругань водителя, и в конце концов добивался своего. Только Владимиру Николаевичу он доверял безоговорочно и обычно, насосавшись пива, мирно спал на протяжении всего пути.
Ниже ста двадцати стрелка спидометра не опускалась — скорость задавал идущий впереди Дюня. Видимо, действительно у «Волги» — форсированный двигатель — заметно, что может ехать значительно быстрее.