Княжна

Блонди Елена

— А правда, что наша госпожа — дикая женщина и когда господин взял ее в дом, она была вся в шкурах и ела сырое мясо?

— Я тоже ем сырое мясо, — Лой, подползая, укусил Мератос за икру, зарычал, притворяясь свирепым львом.

— Уйди… Гайя, скажи ему! Будто меня медом намазали, что он лезет!

— Сама себя намазала, сама и гони, — Гайя трепала шерсть, не глядя на возню. Смуглые пальцы иногда взблескивали, будто свет — это багровый жир.

— Ничего я не мазала.

— Ой ли…

— Гайя! — девочка доела

изюм из горсти, затянула мешочек и повесила его на пояс. Вскочила, и, взмахнув подолом, подбежала, уселась рядом, толкая женщину под локоть так, что та уронила мягкий комок, — расскажи, Гайя, расскажи о свадьбе хозяина. Ты ведь давно куплена, я тогда еще только родилась, да?

— Нет, ты уже ползала и мешала людям. Как сейчас. И так же любила изюм.

Девочка захихикала, прижимая ко рту липкую руку.

— Ой, я сильно люблю его. А еще люблю орешки в меду, в коричневом, горячем. Ну, расскажи, Гайя.

Гайя положила мешок с шерстью. Ленивые черные фигуры проснулись и со всех сторон на нее смотрели крашеные темным огнем лица. Сверкали ждущие глаза. Женщина кивнула, вытягивая ноги, наклонилась вперед, маня рукой. И все послушно подползли ближе, чтоб не пропустить ни слова.

— Наша госпожа Хаидэ, да будет милостива к ней Афродита, да будет свет Аполлона всегда сиять ей в любой темноте, приехала в страшной повозке, запряженной парой степных коней с косматыми гривами. На ней было платье царского голубого льна, а шея, руки, пояс и волосы убраны золотом, и было его так много, что захоти господин сторговать себе за них новый корабль, то получил бы их два.

— Ах, — в голосе Мератос прошелестела зависть.

— Но золото — не все, что привезла с собой княжна. Десять всадников ехали вкруг повозки. Каждый подобен черной молнии: в одеждах, шнурованных тесно и подпоясанных туго; с горитом, полным жалящих стрел; с луком, похожим на радугу в полнеба. У стремени каждого было копье, из таких, на которых в бою храбрец насаживает сразу троих врагов и там они умирают, корчась и размахивая руками. А за поясом имели они топоры, с лезвием косым, как дикий глаз степного беса. Да они и были бесами, духами войны были они, потому что они — Зубы Дракона, самые хитрые, самые сильные и злые воины, которых можно найти в степи. И тот, кто нашел, умирает.

— Наш господин не умер! — ревность в голосе девочки вызвала усмешку на темном лице Гайи.

— Не умер, — согласилась она, — потому что наш господин благороден и смел, умен и расчетлив. Это приданое его юной жены скакало вслед за повозкой. Не он нашел их в степи, сам вождь Зубов подарил ему своих степных детей. А кроме непобедимости в битвах славны Зубы Дракона верностью своему племени и своим клятвам.

Она осмотрела слушателей. Все внимали, только Лой валялся на спине, глядя на звезды. Шарил рукой в надежде дотянуться до ноги Мератос.

— А красивая она была?

— Такая же,

как сейчас.

— Но я выросла, я взрослая, а она что — не изменилась? Ведь время идет.

— Ее время не такое, как твое, девочка. Она живет в покоях, сладко спит и вкусно ест. Ее руки белы и не знают труда. А ноги никогда не ранятся о колючие камни. Ты станешь старухой, а она будет княгиней, до самого своего конца.

Мератос опустила голову, закручивая пальцами край платья, пробормотала:

— Подумаешь…

И подняла руку с блеснувшим на ней тяжелым браслетом:

— Видишь? Это подарил мне господин. Он сказал, что я…

— Что ты глупа? Вон твоя судьба, изюм да Лой. А подарки от знатных носи и не хвастай. Иначе твоя глупость убьет тебя. Что там шепчешь?

— Ничего, — Мератос водила рукой, любуясь браслетом.

Гайя, схватив ее за локоть, дернула к себе, и та почти упала головой ей на колени.

— Слушай меня, глупая утка, и не болтай своим дурным языком. Наш господин щедр на любовь и подарки. Тебе браслет, другой — бусы, а мальчику гостю — праздничное платье. Прими дареное, но не кичись им перед другими. Иначе повторится то, что случилось, когда ты еще пачкала свои детские одеяла.

— Пусти! — девочка вырвалась, вскочила. Пнула пяткой взвизгнувшего Лоя. Прошлепали по камню сердитые шаги.

— Ой, — сказала добрая, всех жалеющая Анатея, — убежала…

Гайя с усмешкой посмотрела на смутно белеющий угол дома, на нем нарисовалась кривая тень с вытянутым носом. Мератос, свернув, не ушла далеко, уселась под факелом.

— Первое утро новой жизни настало для молодой жены, а она уж велела остричь Милицу, обрезать ее прекрасные волосы…

Тень качнулась и вытянулась, чтоб расслышать тихие слова. Воздух стоял недвижно, поддерживаемый немолчным ририканьем сверчков, таким однообразным, будто и не было его.

— Милица была главная в доме. Лучше всех танцевала, пела, как пели сирены, и гости хозяина любили ее. А мы — нет. Очень горда была и без доброты. Утром прислали ее и меня к молодой жене, чтоб уложить ей волосы и умастить тело розовым маслом. Навести глаза и брови. Показать, как надевать украшения. Милица идти не хотела. Но она рабыня. А когда молодая хозяйка, не сумев открыть, уронила на пол драгоценный флакон и потекла из него золотая амбра, Милица сказала по-гречески, чтоб та не поняла.

— А что сказала, Гайя? — Анатея замерла, наклонившись вперед.

— Глупость сказала, злую глупость. Забыла, что она раба, а хозяйка — жена господина.

— И хозяйка услышала, да? Она уже знала язык и поняла?

— Не надо ей было знать языка. Она подобралась телом, ровно лиса на охоте, ровно хищная птица над воробьем. Только глаза блеснули лезвием топора. Она просто увидела лицо Милицы, когда та говорила. И тут же велела — голову брить и вышвырнуть из дома, навсегда.