Княгиня
Шрифт:
Зачем она здесь? Не раз Кларисса порывалась уйти из собора и даже уходила, чтобы тотчас же вновь вернуться. Девушка сознавала, что поступает неверно, ибо ее визиты сюда совершались тайком даже от донны Олимпии, однако разве могла она поступать иначе? А может, она здесь лишь потому, что ее вечный цербер князь Памфили сегодня в отъезде? Будь князь в Риме, разве сумела бы она вырваться из заточения? Мучившие Клариссу вопросы так и оставались без ответа; ее целиком поглотили все то же смутное стремление, все тот же настойчивый и неопределенный позыв к действию, однажды уже приводивший ее сюда. Кларисса почти желала, чтобы здесь
Пение разом умолкло, и базилику заполнила почтительная тишина. Кларисса, поднявшись со скамьи, твердо решила покинуть собор. В этот миг за спиной у нее негромкий голос произнес:
— Прошу прощения, княгиня, я никак не мог прийти раньше.
Кларисса повернулась. Как всегда печально глядя на нее, перед ней стоял Франческо Кастелли. Лицо молодого человека раскраснелось, будто накануне он оттирал его песком. Ей снова захотелось во что бы то ни стало заставить его улыбнуться.
— Вы обещали показать собор, — торопливо начала она, — мне не терпится осмотреть его.
— С вашего разрешения, — ответил Кастелли, — я бы рекомендовал начать с самого важного места.
Ни сказав больше ни слова, он повернулся и повел Клариссу к средокрестию. Странный человек! Больше ни извинений за опоздание, ничего. За последние месяцы ей довелось несколько раз встретиться с ним в палаццо Памфили, и каждая встреча приносила с собой новую порцию удивления. Чему она удивлялась? Быть может, себе? Куда легче, логичнее и понятнее было бы, если бы Кларисса засыпала Франческо упреками, но ничего подобного не произошло, хотя ей пришлось дожидаться его более двух часов; чего-чего, а невоспитанности Кларисса не прощала никому. Девушка чувствовала, что его опоздания объясняются отнюдь не невоспитанностью, нет — для этого молодой человек слишком застенчив. И слишком горд — как раз гордость и не позволила бы ему вести себя столь неподобающим образом.
Франческо, остановившись перед мощной колонной, отпер дверь. Взору девушки открылась узкая и плохо освещенная винтовая лестница.
— Не угодно ли последовать за мной?
Кларисса на мгновение задумалась, однако, не уловив в приглашении Франческо никакого скрытого смысла, пошла за ним. Куда он ее ведет? Одолевая ступеньку за ступенькой, они поднимались все выше и выше и, когда позади осталась добрая сотня ступенек, оказались в скромной ризнице, где Кастелли уже другим ключом отпер еще одну дверь.
Переступив вслед за ним через порог, Кларисса обомлела.
— Невероятно! — вырвалось у девушки. — Будто на небесах! Они находились на внутренней галерее купола. Над ними и над колоссальным помещением собора необозримым каменным шатром взметнулся ввысь усеянный тысячами звезд рукотворный небосвод, с которого взирал Спаситель в окружении ангелов, и Клариссе даже почудилось, что заливавший все вокруг поток света готов растворить ее.
— Многие сотни лет, — тихо, почти благоговейно произнес Кастелли, — зодчие мира мечтали возвести на этом месте, на могиле святого Петра купол, который сравнился бы по величию с Пантеоном. Однако воплотить эту мечту в жизнь смог лишь Микеланджело.
Девушка невольно перевела взгляд на Франческо. Стоило ему заговорить, как былая строгость в голосе исчезла, черты лица смягчились, а темные глаза засияли восторгом
— В куполе этом, — продолжал он, — небеса сливаются с землей, а Бог с людьми. В нем заключено все мироздание. Здесь у всего свое место. Видите фонарь вон там, наверху? — Франческо показал на вершину купола, откуда исходило сияние, казавшееся даже ярче исходившего из высоких окон купола света. — Там запечатлен Бог-Отец, шагнувший из облаков, дабы освятить свое творение. Рядом с ним между золоченых полос восседающий на троне Иисус Христос, Пресвятая Богородица с ангелами, со всем небесным войском.
Кларисса была не в состоянии оторвать взора от того, что видела. Все страхи, все треволнения улетучились, глаза утопали в многоцветий и многообразии форм. То было настоящее празднество, триумф красоты, и красоту эту, невзирая на присущую ей пышность и изобильность, отличали завершенная строгость, простота и упорядоченность, сообщавшие творению рук человеческих свою, особую неповторимость. Может быть, как раз здесь и приютилась обитель ангелов, чье пение сегодня покорило Клариссу.
— Ведь купол это и есть небеса, правда? — спросила она.
Кастелли кивнул:
— Да, и небеса эти поддерживаются всеми четырьмя невероятно мощными опорами — видите их вон там и вон там? Они и есть непоколебимые столпы веры, на них зиждется весь божественный порядок. Веры, провозвещенной церковью и несомой ею в мир. Поэтому отовсюду, где свод опирается на колонны, на нас взирают лики творцов Священного Писания.
— Лица, заключенные в круг? — спросила Кларисса, которая понемногу стала постигать находившийся в огромной массе камня порядок.
— Марк, Лука, Матфей, Иоанн, — перечислил Франческо. — И у каждого свой знак — орел, лев…
— Но, — не дала ему договорить Кларисса, — где же мы, люди? Оторвав взгляд от купола, она взглянула вниз. Крохотные, точно муравьи, передвигались по полу собора прихожане и верующие, на такую высоту оттуда не доносилось ни звука.
— Как вы думаете, наверное, Всевышнему мы видимся такими же маленькими, как и нам эти люди внизу?
— А разве главное — мы, простые смертные? — ответил Кастелли вопросом на вопрос. — Разве милость Божья не важнее нас? Через Сына своего Он избавил нас от бремени первородного греха. И это, камень за камнем, навечно воплощено и запечатлено здесь.
Франческо произнес это таким серьезным тоном, что Клариссе стало жутковато.
— У нас в Англии столько самых различных конфессий, и каждая из них утверждает свое. Откуда… откуда исходит уверенность в том, что Бог освободил нас? Откуда нам вообще известно, что Он существует?
И тут же, напуганная тем, что высказала, Кларисса умолкла. Однако Кастелли, казалось, оставался невозмутим.
— Понимаю ваши сомнения, — ответил он, и глаза его на мгновение затуманила безграничная печаль, та самая, что пробуждала в Клариссе неумолимое желание заставить юношу улыбнуться. — Но разве сомнения наши не исчезают здесь? Разве это творение зодчего не есть свидетельство всемогущества и доброты Бога? Если люди, отмеченные печатью пороков, сквернословы и лгуны, прелюбодеи и даже убийцы, — если они способны сотворить красоту столь чистую и безупречную, запечатлеть это бессмертное величие — разве это не служит доказательством милости Божьей и Его любви? Единственным и неоспоримым доказательством Его существования и Его деяний?