Книги отражений
Шрифт:
Другая реальность, которая восстает в поэзии Бальмонта против возможности найти цельность, это — совесть, которой поэт посвятил целый отдел поэм. Он очень интересен, но мы пройдем мимо. Абсурд оправдания аналитически выводится поэтом из положения
Мир должен быть оправдан весь.Мир должен быть оправдан весь,Чтоб можно было жить!Душою — там, а сердцем — здесь.А сердце как смирить?Я узел должен видеть весь.Но как распутать нить?Едва в лесу я сделал шагРаздавлен муравей… [264]264
Мир должен быть
и т. д.
Непримиримое противоречие между этикой в жизни и эстетикой в искусстве ярче всего высказывается, конечно, в абсурде оправдания. В этической области оправдание ограничивается только сферой индивидуальности, так как оправдание принципиальное уничтожало бы основной термин этики — долженствование.
В области эстетической, наоборот, и оправдывать, в сущности, нечего, потому что творчество аморально, и лишь в том случае, когда искусство приспособляется к целям воспитательным или иным этическим, оно руководится чуждыми природе его критериями. Но в какой мере искусство может быть чисто эстетическим, т. е. поскольку слово может и вправе эмансипироваться, — этот вопрос, конечно, остается еще открытым. Я думаю, что, во всяком случае, для полноты развития духовной жизни человека не надо бы было особенно бояться победы в поэзии чувства красоты над чувством долга. Да такова и сила вещей, такова и история. Если мы переведем глаза с канона Поликлета [265] на роденовского l'homme au nez casse, [266] то сразу же почувствуем, какую силу приобрел эстетизм с развитием человеческого понимания и как безмерно расширилась его область. Еще разительнее покажется разница восприятий, если мы сравним отвратительное в пещере Полифема с отвратительным на смертном ложе mаdame Bovary или представим себе преступление Медеи рядом с умерщвлением ребенка в трагедии Толстого. Громадные успехи, сделанные искусством в расширении области прекрасного, следует, во всяком случае, отнести, мне кажется, на счет его эмансипации от внешних требований во имя бесстрашия и правды самоанализа.
265
…канона Поликлета… — Поликлет (жил в 5 в. до н. э.). древнегреческий скульптор. Изображал преимущественно фигуры юных атлетов; из них наиболее знаменит «Дорифор» (копьеносец). Эту статую древние называли каноном.
266
Человека со сломанным носом (фр.).
…на роденовского l'homme au nez casse… — Роден Огюст (1840–1917) — французский скульптор. «Человек со сломанным носом» (1864) — скульптура Родена.
Чем далее вперед подвигается искусство, чем выше творящий дух человека, тем наивнее кажутся нам в применении к поэзии требования морализма. Я понимаю, что читатель, целостно воспринимая произведение искусства, особенно воспитывая на нем других, — часто не может не прилагать к суждению о поэзии этических критериев, но какое отношение к сущности творчества Достоевского имеет абсолютное преобладание в Свидригайлове моральных плюсов или моральных минусов. Да и чего в нем больше, как в творении, существующем эстетически, — кто возьмется на это ответить? Морализируйте над Свидригайловым сколько душе угодно, черпайте из изображения какие хотите уроки, стройте на нем любую теорию, но что бы осталось от этого, может быть, глубочайшего из эстетических замыслов Достоевского, если бы поэт переводил его в слова на основании этических критериев и для морального освещения человеческой души, а не в силу чистого эстетизма творчества, оправданного гением?
Бальмонт в лирике часто касался вопроса об оправдании почти отвлеченно, почти теоретически, и при этом не без некоторого задора даже.
Жить среди беззакония,Как дыханье ветров,То в волнах благовония,То над крышкой гробов.Быть свободным, несвязанным,Как движенье мечты,Никогда не рассказаннымДо последней черты.Что бесчестное? Честное?Что горит? Что темно?Я иду в неизвестное,И душе все равно. Знаю, мелкие низостиНе удержат меня:Нет в них чаянья близостиРокового огня.Но люблю безотчетное,И восторг, и позор,И пространство болотное,И возвышенность гор. [267]Или:
Я ненавижу всех святых… [268] Я ненавижу человечество… [269]267
Жить среди беззакония… — Бкс.
268
Я
269
Я ненавижу человечество… — Тл.
Я не думаю, чтобы все это могло кого-нибудь пугать более, чем любая риторическая фигура.
Поэтические рассуждения лирика мне лично интересными не показались: отчего и не рассуждать в рифмах, если кому это нравится. — но не следует при этом себя обманывать: это не тот путь, которым эстетизм делал свои завоевания.
Я не был никогда такой, как все.Я в самом детстве был уже бродяга,Не мог застыть на узкой полосе.270
Среди людей самум… — «В душах есть все» (Гз).
Или:
Мне нравится, что в мире есть страданья,Я их сплетаю в сказочный узор,Влагаю в сны чужие трепетанья.Обманы, сумасшествия, позор,Безумный ужас — все мне видеть сладко,Я в пышный смерч свиваю пыльный сор.271
Я не был никогда такой, все все… — Бкс.
272
Мне нравится, что в мире есть страданья… — строфы из того же стихотворения. 6-я строка у Бальмонта: «Я в пышный смерч свиваю пыльный сор».
Бодлер никогда не давал нам своих мыслей в столь безнадежно аналитической форме, по крайней мере в «Цветах Зла». [273] Если Пушкин любил байроническую форму лиризма, то не надо забывать, что и у Байрона и у Пушкина это была живая лирическая и столь часто при этом юмористическая форма выражения — совершенно чуждая вещательности, доктринерства и задора.
Некоторая неприуроченность страшных или, скорее, запугивающих признаний нашего лирика зависит, по-моему, прежде всего от того, что ему, как и всем нам, вовсе не приходится иметь дело с организованным или глубоко пустившим корни лицемерием. Если Бодлер предпочитал кажущуюся порочность кажущейся добродетели, так ведь перед ним стоял Тартюф, который 300 лет культивировался и приспособлялся к среде. Если в центре творчества Ибсена чувствуется кошмарный страх поэта перед лицемерием, так ведь на это есть глубокие социальные, исторические причины. А разве Иудушку Головлева стоит пугать такой тонкостью, как моральное безразличие? Я бы не назвал абсурд оправдания эстетически оправданным в поэзии Бальмонта, если бы он защищал его лишь рифмованным рассуждением, более капризным и требовательным, чем сильным и даже оригинальным.
273
«Цветы Зла» (1857) — книга стихов Шарля Бодлера.
Но Бальмонт дал нам две удивительных пьесы оправдания «В застенке» и «Химеры».
Во второй, очень длинной, уродство создает красоту. Я цитирую только первую.
Переломаны кости мои.Я в застенке. Но чу! В забытьиСлышу, где-то стремятся ручьи.Так созвучно, созвонно в просторУбегают с покатостей гор,Чтоб низлиться в безгласность озер.Я в застенке. И пытка долга.Но мечта мне моя дорога.В палаче я не вижу врага.