Книги Бахмана
Шрифт:
Ключ выскользнул у меня из пальцев и упал на пол.
Мистер Карлсон посмотрел на него.
— А что это у нас? — спросил он и потянулся к разводному ключу.
— Не трогайте. — Я первым схватил ключ.
Он протянул руку:
— Дай мне посмотреть на него, Чарли.
Меня словно раздирало в разные стороны. Одна часть моего мозга кричала на меня… да, буквально кричала, как ребенок в темной комнате, где к нему подступали страшные чудища.
— Нет, — отрезал я.
И все смотрели на меня. Не просто смотрели — глазели.
— Ты
И тут со мной приключилось нечто забавное… Только, обдумывая случившееся, я понимаю, что ничего забавного в этом не было. Должно быть, в каждом из нас есть черта, очень четкая черта, вроде той, что отделяет дневную сторону планеты от ночной. Я думаю, зовется она терминатор. Очень, знаете ли, удачное название. Потому что в какой-то момент я выпрыгивал из штанов, а вот в следующий моему хладнокровию мог бы позавидовать огурец.
— Я дам его вам, худенький вы наш. — Я стукнул головкой по раскрытой ладони. — А зачем он вам?
Он посмотрел на меня, поджав губы. И стал похож на жука, с насаженными на нос очками в тяжелой роговой оправе. Очень глупого жука. При этой мысли я улыбнулся. И вновь стукнул головкой по ладони.
— Хорошо, Чарли, давай мне эту штуковину и иди в приемную директора. Я поднимусь туда после урока.
— Нажрись дерьма, — ответил я и взмахнул ключом. Он ударил по грифельной доске, выбивая черные осколки. На головку ключа осела желтоватая меловая пыль, но других повреждений от удара он не получил. Мистера Карлсона, наоборот, перекосило, словно я ударил его мать, а не гребаную классную доску. Вот когда он показал всем свое истинное лицо, это я вам могу гарантировать. Я ударил по доске еще раз. И еще.
— Чарли!
— До чего же хорошо… размазать твое мясо… по миссисипской грязи… — пропел я, охаживая классную доску. При каждом ударе мистер Карлсон подпрыгивал. При каждом прыжке мистера Карлсона мне становилось все лучше. Типичный механизм переноса отрицательной аффективной заряженности, доложу я вам. Мотайте на ус. Безумный бомбист, этот бедолага из Уотербери, штат Коннектикут, должно быть, лучше всех приспособился к реалиям последней четверти столетия.
— Чарли, я прослежу, чтобы тебя отстранили…
Я чуть развернулся, шарахнул по деревянному выступу, на котором лежали мелки и губки. В доске уже зияла приличная дыра. Мелки и губки полетели на пол, оставляя за собой шлейф пыли. Я как раз думал о том, что справиться можно не только с доской, но и с кем угодно, главное, найти подходящую дубинку, когда мистер Карлсон схватил меня.
Я повернулся к нему и ударил. Один раз. Хлынула кровища. Он рухнул на пол, очки в роговой оправе соскочили с носа и скользили по полу футов восемь. Думаю, тут я и очнулся: от вида очков, скользящих по засыпанному меловой пылью полу. Без них лицо его стало голым и беззащитным, так, наверное, он выглядел только во сне. Я бросил ключ на пол и вышел из класса не оглядываясь. Поднялся в дирекцию и рассказал о том, что натворил.
Джерри Кессерлинг увез меня в патрульной машине, а мистера Карлсона отправили в центральную больницу
Потом начались бесконечные беседы. С отцом, со стариной Томом, с Доном Грейсом, с каждым поодиночке и в различных сочетаниях. Я беседовал со всеми, за исключением разве что мистера Фазо, дворника. Мой отец держался с восхитительным достоинством (мать не выходила из дома, пила транквилизаторы), но всякий раз в ходе душещипательных бесед я чувствовал на себе его ледяной взгляд и знал, что у нас идет отдельный разговор. Он с радостью убил бы меня собственными руками. В менее цивилизованные времена этим бы дело и закончилось.
Я трогательно извинялся перед забинтованным мистером Карлсоном и его сверлившей меня злобным взглядом женой («…оказался чем-то расстроен… был сам не свой… не могу выразить словами, как я сожалею…»), но сам не получил извинений за те издевательства, которым подвергался на уроках химии, когда на глазах у всех обливался потом у доски. Не извинялись передо мной ни Дикки Кэбл, ни Дана Коллетт. Не извинилось и домашнее Скрипящее Чудище, которое процедило сквозь зубы по дороге из больницы, что хочет видеть меня в гараже после того, как я переоденусь.
Я думал об этом, меняя пиджак спортивного покроя и лучшие брюки на джинсы и футболку. Думал о том, чтобы не идти в гараж, а направить свои стопы к шоссе. Думал о том, чтобы навсегда уйти из дома. Но что-то мне мешало. Меня выпустили под расписку. Я провел пять часов в камере предварительного заключения в плейсервиллском полицейском участке, пока мои отец и истеричная мамаша («Почему ты это сделал, Чарли? Почему? Почему?») договаривались о внесении залога: обвинения, по взаимной договоренности школы, копов и мистера Карлсона (не его жены, она надеялась, что меня упекут лет на десять), с меня сняли позже.
Так или иначе, я решил, что нам с отцом надо объясниться. И пошел в гараж.
Затхлое, пропахшее маслом место, где поддерживался идеальный порядок. Как на корабле. Тут он попадал в родную стихию. Здесь все лежало где положено. Газонокосилка приткнулась у стены. Садовые инструменты висели на крюках. Гвозди и шурупы каждого размера имели отдельный ящик. Тут же хранились и аккуратно перевязанные подшивки старых журналов: «Эргози», «Блулук», «Тру», субботнего приложения к «Ивнинг пост». Центральное место, естественно, занимала газонокосилка.
Отец переоделся в старые форменные штаны и охотничью куртку. Впервые я заметил, как он постарел. Появилось брюшко, вот они, обильные возлияния в пивной, на носу фиолетовой сеткой проступили сосуды, морщины у рта и глаз стали глубже.
— Что делает твоя мать? — спросил он.
— Спит, — ответил я.
Она теперь много спала, с помощью либриума. От этих таблеток пересыхало в горле, а изо рта шел неприятный запах, словно от прокисшего сна.
— Хорошо, — кивнул он. — Это нам на руку, не так ли?