Книга юности
Шрифт:
— Скажи на милость, простота какая, а поди сообрази! — удивился хозяин.
Я уже знал его имя, отчество и фамилию — Григорий Федотович Ксенофонтов. Лет ему было за сорок, из-под широких нависших бровей смотрели глаза — не маленькие, острые, колючие, каким полагалось бы глядеть из-под таких бровей, а большие голубые, чистые глаза, по которым сразу было видно, что он человек добрый и простодушный. Он и в самом деле оказался таким. Уходя в город за патрончиками, он поручил мне, совсем незнакомому парню, охрану своего тира. Вернулся озабоченный.
— Последние
Десять тысяч патрончиков! Он рассчитывал хорошо подзаработать на ярмарке.
— Еще и не хватит, — задумчиво подсчитывал он. — Осень сухая, месяца полтора простоит. Главное дело — мишени очень завлекательные для публики. Видал, как палят, — изо всех пяти монтекристов сразу. Только бы милиция не прикрыла. Ну-да, пока они соберутся, тут и ярмарке придет конец. Возьму сто пятьдесят коробочек, не пропадут. Пожалуй, нынче же и поеду вечерним поездом, а ты без меня тут один управляйся.
— А вдруг не управлюсь, Григорий Федотович?
— Это почему? Ничего хитрого, сам видал. На плечи — ватник, на голову — шапку с железкой — и пошел. Эти восемь коробочек ты в два дня расторгуешь.
Так я поступил на работу в тир из одной пятой части дохода. В месяц это обещало пятьдесят — шестьдесят рублей, то есть сумму, с избытком покрывающую все мои тогдашние потребности. На меня возлагалось обслуживание стрелков и чистка ружей по вечерам. Риск получить пулю в ляжку на три миллиметра под кожу включался в этот словесный договор.
Поезд на Ташкент уходил в девять вечера. Григорий Федотович побрился, переоделся в чесучовый костюм, вычистил щеткой с мылом свою парадную соломковую шляпу, приготовил чемодан.
— Возьми-ка лопату да копай здесь, на этом вот месте, — сказал он.
— Зачем? — удивился я.
— Копай, раз тебе хозяин приказывает.
Я начал копать и на глубине двух лопат наткнулся на жестяную коробку. В ней хранились деньги Григория Федотовича. Он отсчитал нужную сумму, положил в карман.
— Теперь закапывай.
— Григорий Федотович, — сказал я с отчаянием в голосе, — ну зачем вы мне показали эту коробку, да еще перед самым отъездом!
— А что, на себя не надеешься? — усмехнулся он. — А я вот надеюсь, имею доверие к тебе.
— Да вы меня только со вчерашнего дня и знаете. Может, я жулик какой-нибудь, вор?
— До вора форменного, который в законе, тебе как до неба, — внушительно сказал Григорий Федотович. — Порода не та. В жулики тоже не годишься по слабости характера. Землю-то, землю притопчи, разровняй, чтобы неприметно было.
— Лучше бы вы свои деньги положили на книжку. Он строго остановил меня.
— А это дело не твое. Слушай сюда. В коробке лежит записка насчет денег — куда их определить на случай, ежели со мной что приключится. Понял?
— А что может с вами приключиться?
— Разное бывает.
И он ушел на вокзал, оставив меня терзаться над коробкой
Утром началась моя работа, в шапке с подвешенной сзади железкой, в ватнике с деревянной спиной я, так же как Григорий Федотович, бегал пригнувшись, слыша над собою тонкий писк пуль.
Через два дня вернулся Григорий Федотович с патрончиками, вернулся хмурый, чем-то встревоженный. Со мною почти не разговаривал, уходил из балагана утром, приходил вечером, молча принимал деньги, не пересчитывая. Какая-то непонятная мне тоска темной водой стояла в его глазах. Я не расспрашивал, он благодарно ценил мою сдержанность. Мы жили молчаливо, но дружно.
Прошло недели три. За это время я все-таки поймал одну пулю в ногу на три миллиметра под кожу и ходил к фельдшеру, узнал его ужасный крючок. А в остальном тир наш работал бойко, доходы росли.
Прервалось все это самым неожиданным образом — однажды утром, еще до открытия тира, к нам в балаган пришли два милиционера, один русский, с револьвером на боку, а второй узбек, с винтовкой.
— Здравствуйте вам, — сказал русский. — Хозяин кто будет?
— Я хозяин. — Григорий Федотович выступил вперед. — Вы насчет мишеней? Так ведь ничего особенного, гражданин начальник. Вот если бы я похабные карточки показывал в стереоскоп, как другие на ярмарке, тогда понятно. А то мишени жестяные…
— Какие там еще мишени, — ответил милиционер. — Мы по другому делу. Значит, вы хозяин. Ваша Фио как будет?
— Что такое? — не понял Григорий Федотович.
— Фио. Ну Фамилия, имя, отчество. Что? Ксенофонтов Григорий Федотович… А может, другая Фио? — Медленная усмешка потянула толстые губы милиционера. — К примеру, Павлов Иван Максимович.
Никогда я не видел, чтобы человек в одну секунду так изменился. Григорий Федотович (или Иван Максимович — теперь я не знал, как его называть) мутно пожелтел и долго молчал, без кровинки в лице. Выжидательно молчал и милиционер.
— Что ж, — сказал наконец Григорий Федотович. — Ваша взяла. Пойдем…
У выхода из балагана он обернулся ко мне.
— Ты здесь поглядывай. Про записку, что я тебе приказывал, не забудь.
— Про какую записку? — строго спросил милиционер.
— Да это, чтобы число выстреленных патрончиков записывать, — выручил я хозяина.
— Это можно, — сказал милиционер. — Валяй, записывай!
И они ушли — Григорий Федотович в середине, заложив руки за спину, один милиционер впереди, второй, с винтовкой наперевес, позади.