Книга судьбы
Шрифт:
– Не может быть, чтобы все было так плохо, – сказала я. – Вы, наверное, преувеличиваете. И даже если их все-таки уволят, то никак не из-за дружбы со мной. Это все старые счеты, старые раздоры.
Я взяла сумку, раздувшуюся от уложенных туда вещей, взяла папку с личными бумагами и направилась к двери.
– Госпожа, ради Аллаха, не вините меня! – взмолился Аббас-Али. – Отпустите мне грех!
До полудня я бродила по улицам, пока унижение и гнев не вытеснила тревога: тревога за будущее, тревога за Хамида и за детей, тревога безденежья. Инфляция все росла – как мне управиться без
Голова отчаянно разболелась. Я еле дошла до дома.
– Что это ты рано? – удивилась госпожа Парвин. – А с утра припозднилась. Будешь так себя вести, тебя уволят.
– Уже уволили.
– То есть как? Шутишь, что ли? Покарай меня Аллах! Это все из-за того, что я опоздала сегодня утром?
– Нет, – сказала я. – За опоздание никого не увольняют. Не увольняют за безделье, за то, что мешают другим, за некомпетентность, за воровство или разгильдяйство, за разврат, обман или глупость. Увольняют таких, как я: тех, кто работал как мул, кто знает свое дело, кому не на что больше содержать детей. Я оказалась на примете, и меня уволили: в организации проходят чистки, она очищается.
Несколько дней я проболела. Голова раскалывалась, уснуть я могла только с помощью новалгина, которым поделилась со мной госпожа Парвин. Хамид вернулся из Курдистана, но домой заглянул всего раз или два. Он сказал, что у него много работы и на ночь он будет оставаться в типографии. Я даже не успела сказать ему, что меня выгнали с работы.
Известия о Хамиде и его организации становились все более грозными, страх во мне с каждым днем рос. А потом вновь сбылся тот кошмар, который мне довелось уже однажды пережить.
Посреди ночи силовики ворвались в наш дом. По их репликам я сообразила, что типографию уже захватили и Хамид вместе со всеми, кто там был, арестован.
Те же оскорбления, тот же страх, та же ненависть: меня словно принудили во второй раз смотреть старое, страшное кино. Эти всюду проникающие пальцы, эти глаза, при одном воспоминании о которых меня и поныне передергивает – они лезли в самые интимные уголки моей жизни, а я вновь тряслась в наготе и ледяном холоде. Но ярость Сиамака на этот раз полыхала не только в его глазах – пятнадцатилетний вспыльчивый подросток корчился от гнева, и я боялась, как бы он не дал себе воли – на словах, а то и на деле. Я сжимала его руку и шепотом умоляла сидеть спокойно, ничего не говорить, не делать нам всем еще хуже. И все это время Масуд, без кровинки в лице, наблюдал за этой сценой. Ширин он держал на руках, но не пытался унять ее плач.
Вновь все сначала. На следующее утро спозаранку я позвонила Мансуре и просила ее как можно мягче сообщить о случившемся отцу. Найдутся ли у родителей Хамида силы вновь пройти через все мучения? Час спустя его отец позвонил мне, и мое сердце острой болью отозвалось на скорбь в его голосе:
– Отец! – сказала я. – Придется все начинать сначала, но я не знаю, как и откуда. Знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы выяснить, где он?
– Пока нет, – ответил он. – Я попробую кого-нибудь разыскать.
Дом был разгромлен, мы все замучены и издерганы. Сиамак ревел, как
Я и проклинала Хамида – из-за него наша жизнь вновь переломана, – и спрашивала себя, по-прежнему ли в тюрьмах применяются пытки. В каком он сейчас состоянии? Он говорил, что сильнее всего арестованных мучают в первые двое суток. Выдержит ли он? Его стопы только недавно приобрели нормальный, здоровый вид. И в чем, собственно, его обвиняют? Неужели он предстанет перед Революционным судом?
Крик рвался с губ. Мне нужно было остаться одной – я вернулась в спальню и плотно прикрыла за собой дверь, заткнула уши, чтобы не слышать детей, и дала волю слезам. Я видела свое отражение в зеркале – бледная, испуганная, беспомощная, сбитая с толку женщина. Что мне делать? Хотелось бежать прочь. Если бы не дети, я бы ушла в горы, в пустыню, я бы исчезла. Но как быть с детьми? Я – капитан, чье судно тонет, а пассажиры глядят на капитана с надеждой в глазах. Но тонула я, не корабль. Пошлите за мной шлюпку, заберите меня отсюда! Нет у меня больше сил нести тяжкое бремя ответственности.
Звук младенческого плача становился все громче, перерастая в жалобные вопли. Я поднялась и утерла слезы. Заговорил инстинкт. Выбора не было. Я нужна детям. И на корабле, застигнутом ураганом, нет другого капитана, кроме меня.
Я позвонила госпоже Парвин, коротко объяснила, что произошло, и попросила ее оставаться дома – я отнесу к ней Ширин. Трубку я положила, когда в ней еще звенел испуганный вскрик госпожи Парвин. Ширин наконец-то успокоилась – Масуд взял ее на руки. Я знала, что он не позволит сестре надрываться криком и перестанет притворяться, будто он спит, не трогайте его. Сиамак сидел за кухонным столом – лицо раскраснелось, челюсти и кулаки крепко сжаты, на лбу пульсирует вздувшаяся вена.
Я села с ним рядом и сказала:
– Послушай, сын. Тебе надо выплеснуть это из себя – кричи, плачь, но не держи в себе.
– Они пришли сюда и перевернули вверх дном всю нашу жизнь. Они арестовали отца! А мы сидели тут как идиоты и позволяли им делать все, что вздумается! – крикнул он.
– А что бы ты хотел сделать? Что мы могли? В наших ли силах было остановить их?
Он ударил кулаками по столу. Руки его уже были в крови. Я взяла их обеими руками и крепко сжала. Сиамак начал выкрикивать непристойные ругательства. Я выждала, пока он не успокоился.
– Помнишь, Сиамак, – сказала я, – в детстве ты вечно лез в драку, закатывал истерики. Я брала тебя на руки, а ты пинал и бил меня, пока весь гнев не выйдет. Если тебе это поможет успокоиться – иди ко мне.
И я прижала его к себе. Он вырос намного выше и сильнее меня и без труда мог бы освободиться из моих объятий. Он не стал. Он уронил голову мне на плечо и заплакал. Несколько минут спустя он сказал:
– Мама, как ты счастливо устроена – такая спокойная, такая сильная.