Книга судьбы
Шрифт:
– Откуда ты знаешь?
– Я ведь женщина. Я вижу любовь, я ее ощущаю. И ты не такая женщина, чтобы делить постель с нелюбимым.
– Да, – кивнула она. – Я всегда его любила.
– Но познакомились вы в организации?.. О, прости. Лезу не в свое дело. Считай, что я ничего не спрашивала.
– Нет, все нормально. Я не против. У меня столько лет не было подруги, с которой я могла бы поболтать. Близкие люди, конечно, есть, но это я должна их выслушивать. Видимо, каждому человеку нужно выговориться. Ты единственная за
– И у меня была только одна подруга – и я давно ее лишилась.
– Значит, мы нуждаемся друг в друге, хотя я в тебе – сильнее, чем ты во мне. У тебя по крайней мере есть семья, а у меня и этого нет. Ты себе не представляешь, как мне этого недостает – сплетен, семейных новостей, самой простой болтовни, насущных дел. Сколько можно обсуждать политику и философию? Порой я задумываюсь, что сейчас делается у родных, и вдруг понимаю, что имена их детей я отчасти уже позабыла. И они забыли обо мне. Я больше не принадлежу ни к чьей семье.
– Но вы же все говорите, что составляете часть народа, всемирной семьи пролетариата?
Она рассмеялась:
– Вот как! Ты многому научилась! И все же я скучаю по своим кровным родственникам. Но ты меня о чем-то хотела спросить?
– Я спрашивала, где вы с Мехди познакомились.
– В университете. Он был на два курса старше. Уже тогда – лидер, умел вести за собой, острый, аналитический ум. Когда я узнала, что листовки, появившиеся в университете, и лозунги на стенах общежития – его рук дело, он сделался для меня героем.
– В ту пору ты уже интересовалась политикой?
– Конечно. Как же студенту, претендующему на звание интеллектуала, не интересоваться политикой? Принадлежать к левым, состоять в оппозиции – это для студентов было, можно сказать, общеобязательно. По-настоящему убежденных, таких, как Мехди, было немного. Я тогда еще мало успела прочесть, мало знала, сама толком не понимала, во что верю. Мехди сформировал мои мысли и убеждения. Хотя сам он из религиозной семьи, он успел прочесть труды Маркса, Энгельса и других и прекрасно умел их анализировать.
– И он склонил тебя вступить в организацию?
– В ту пору еще и организации никакой не было. Мы с ним ее и создали – намного позднее. Возможно, без Мехди я бы выбрала иной путь. Но все равно, я так или иначе занималась бы политикой.
– А как вы в итоге поженились?
– Начала формироваться группа. У меня традиционная семь я, как большинство иранских девушек, я не могла ходить куда вздумается и тем более засиживаться по ночам. Кто-то из парней выдвинул предложение: мне следует выйти замуж за кого-нибудь из членов группы, чтобы я могла все время посвящать работе. Мехди согласился и явился к нам домой настоящим женихом, в сопровождении родных….
– Ты была счастлива в браке?
– Как тебе ответить? Я хотела стать его женой и все же не хотела выходить замуж лишь ради интересов
Холодной и пасмурной февральской ночью, около часа, вопреки всем опасностям, которые они столько обсуждали, Мехди прокрался в наш дом. Я только заснула, и вдруг меня разбудил звук открывшейся двери. Хамид преспокойно читал свою книгу.
– Хамид! Ты слышал? Это наружная дверь. Кто-то вошел!
– Спи, нас это не касается.
– То есть как? Ты кого-то ждешь?
– Да. Это Мехди. Я дал ему ключ.
– Ты же говорил, это очень опасно.
– Они давно уже сбились со следа. Мы приняли меры предосторожности. Ему нужно поговорить с Шахрзад: надо прояснить кое-какие проблемы, принять решения. Я не могу все время курсировать между ними, пришлось организовать встречу.
Я чуть не рассмеялась. Вот так парочка! Муж и жена ищут предлог – не смея признаться, что любят и скучают, – чтобы все же повидаться друг с другом.
Мехди должен был уйти рано утром, но не ушел. Хамид сказал, что они пока еще не договорились. Я посмеялась и занялась собственными делами. Во второй половине дня, когда Хамид вернулся с работы, они все трое принялись что-то обсуждать и много часов спорили за закрытой дверью. Когда Шахрзад выходила, я замечала, что щеки у нее разгорелись, она стала живее и подвижнее, чем прежде, но прятала глаза, словно смущенная школьница, оберегая свой секрет, притворялась, будто ничего и не происходит.
Мехди провел у нас три ночи, а на четвертую покинул дом так же тихо, как вошел. Не знаю, увиделись ли они с тех пор еще хоть раз, но твердо верю, что эти дни стали лучшими в их жизни. Масуд был допущен в их уединение, он слезал с коленей Шахрзад только затем, чтобы обнять Мехди, смешил их обоих своим лепетом, своими играми и всякими штучками. Сквозь матовое стекло я даже различала, как Мехди скачет на четвереньках, а Масуд – у него на спине. До чего необычно! Подумать только, чтобы мужчина, такой серьезный, что от него и улыбки не дождешься, подружился с маленьким ребенком. Там, за дверью гостиной, Мехди и Шахрзад позволили себе стать самими собой, настоящими.
Когда же Мехди ушел, Шахрзад несколько дней печалилась, сделалась раздражительной, пыталась развлечься чтением. Наши книги она к тому времени все перебрала, так и засыпала с томом Форуг под подушкой.
Под конец февраля она попросила меня купить ей несколько блуз, брюки и большую сумку на прочном ремне. Я приносила одну сумку за другой, но все ей казались чересчур маленькими. Наконец меня осенило:
– Так тебе сумка для вещей нужна, а не обычная!
– Ну да! Только не слишком большая, чтобы не привлекать внимания. И не слишком тяжелая. Лишь бы уместилось все мое добро.