Книга Синана
Шрифт:
Эпиграмма ходила по городу и пользовалась успехом в кофейнях. Ибрагим по-турецки означает Авраам, адресат ни у кого не вызывал сомнений. Все ждали реакцию временщика, и она последовала, и была достойна тирана.
Поэта схватили и бичевали, а потом отрезали нос и уши. Его возили задом наперед на осле по Стамбулу и толпа, еще вчера читавшая стихи Фигани, глумилась над поэтом.
Ближе к вечеру его повесили.
Так некогда свободный грек, потом раб, а ныне первое лицо в империи, отомстил свободному мусульманину, бывшему обычным уличным поэтом.
Но только ли в обиде дело? Вспомним скульптуры, стоявшие нагими на
Скульптуры эти простояли на ипподроме десяток лет, пока в одну ночь не исчезли. Ни Геркулеса, ни Аполлона, ни Дианы с той поры никто не видел, и только золотой полумесяц, символ богини, до сих пор поблескивает на верхушках мечетей, упираясь в небо над Босфором острыми рожками.
Автобус уходил в десять вечера – целый день впереди.
Золотой Рог лежал внизу белесым, квелым.
Надо купить фотопленку, водки во фляжку на дорогу. Проверить почту, ответить на письма. Кто знает, что в Кайсеры?
Далеко решил не забираться. Обедал в переулке, у самой гостиницы. Низкие лавки на улице, столики. Дома высокие, улочка узкая, много тени.
Парнишка в трико принес мясо, расставил плошки с красным луком, петрушкой и лимоном. Лаваш лежал стопкой отдельно. Берешь лист лаваша, выкладываешь мясо, лук – и в рот. Запивается ледяным айраном или водой. И никакого пива.
На кассе взял палочку гвоздики – очищает зубы.
Кофе решил выпить в «Пера Паласе».
Гостиницу отгрохали под запуск Восточно-европейского экспресса. Европейский стиль конца века, не здание, а зеленый комод с ручками. В холле мрамор, много старой мебели. Громоздкие диваны с пружинами под копчик. Канделябры в патине, пыльный хрусталь. Кресла на львиных лапах. После обеда хорошо сидеть в таком и цокать чашкой по стеклянному столику.
«Двести долларов за ночь в номере, где спала Грета Гарбо! – гласила рекламная афишка. – Почувствуйте запах времени, проведите ночь с великими призраками нашего отеля!»
В углу примостился музыкальный автомат тридцатых годов. И я нажал на кнопку. «Девушка из Майами» – так называлась песенка. Но кнопка ходила вхолостую.
«А что делает моя девушка?» – вышел на солнцепек.
«Бир мильон, бир мильон» – заухал торговец водичкой.
«Представляешь, – читал я с экрана, – тут в бассейне я наткнулась на одноклассника. Он плавал с гантелями и чуть меня не угробил. Я тебе о нем рассказывала, мы сбежали из дома и доехали до Калуги. Нет? Он был страшная бестолочь и остался на второй год в первом классе. Зато теперь в Америке и преподает русский. Удивительные дела творятся на белом свете! Он снимает половину дома на окраине города (и сад имеется). В гараже голубая машинка, дома белый котик (болеет). В тот же день ездили с ним к ветеринару. Врачиха сунула градусник в попку (котику), тот сблевал на пеленку, пеленку тут же поменяли. Такие нежности! У меня тоже все неплохо. Днем на занятиях, вечерами сижу в
Я откинулся в кресле, вытер пот. Грузин, поляки. «Черт!» – отвечать на письмо не хотелось.
Открыв почту, коротко отписал, что уезжаю к черту (к Синану) на рога, где с интернетом неизвестно как, поэтому напишу сам, когда найду способ.
На улице заказал пиво. Ощущение мелкого, но обидного проигрыша постепенно нарастало. Когда принесли запотевший бокал, я резко двинул столик и пиво расплескалось. Испортить настроение человеку с той стороны земного шара это было в ее стиле. Поэты, бассейны, градусник в заднице – сплошная невинность.
Первые семь глотков ледяного «Эфеса» показались райскими. Досада расплылась, смазалась. «Ну, однокашник, – посмотрел сквозь пиво на мостовую. – Ну и что? Порадовался бы, что девушка встретила человека. Будет с кем по-русски переброситься».
В бокале появилась красная люлька и скользнула через пиво. Майка промокла от пота. По Иштиклялю громыхал старый трамвайчик. Босоногие мальчишки висели на нем как орехи.
Среди вещей имелся у меня небольшой рюкзак. Я уложил туда бритву, белье, фотоаппарат и диктофон для Курбана.
Если мы, конечно, встретимся.
Куда я вообще еду?
Охранную грамоту от минкульта сунул в нагрудный карман. Слил остатки ракии во фляжку. Четки? Четки! И книжечку про взятие Константинополя.
Бросил рюкзак на ковер, сел рядом. Цветы и птахи тут же приветливо зашелестели, защебетали. «Может, с собой?» – ворс призывно щекотал ладонь.
Ковер приткнулся под рюкзачный клапан, свесил хвост.
Остальные вещи сдал в гостиничную камеру хранения.
Машина такси сошла с автострады. Мы пристроились в хвост, который тянулся к вокзалу. Фары габаритов, светофоры, указатели – все мигало и расплывалось в неостывшем воздухе. Бледная пуговица луны повисла на нитке над головой. В малиновое небо врезались сиреневые шурупы минаретов. Само небо выглядело текучим, тревожным.
Я вылез на мягкий асфальт, ковер зацепился за стойку. Здание автовокзала – стекло и никель; поперечины и перекладины; вместо крыши стеклянная авоська; «хай-тек на оба ваши дома». Но за «вывеской» тот же базар, шум.
«Адана-Адана! Изник!»
«Конья! Кутахья!»
Люди в белых сорочках выкрикивают на пандусе имена городов. Перевозчиков много, побеждает назойливый.
«Мистер, Маниса!» – «Эрзерум, мистер!»
«Бывший министр» – я нашел свою стойку, зарегистрировался.
Турция сидела на чемоданах.
Мужчины – сам в испарине, но пиджак не снимет. Толстые усатые тетки на тюках. Старики в шапочках перебирают четки, шамкают на детей. Девушки в платках, стайками в туалет, стайками обратно.