Книга о бамбуке

Баяц Владислав

— Я — Сунг Шан, вернувшийся в свой дом, и я настолько свободен, что смеюсь уже во дворе.

Девушка ненадолго задумалась, словно вспоминала свое настоящее имя.

— Я — Чиё, я слежу за порядком в доме твоей семьи. Старейшина Кунг разрешил мне и жить здесь. Теперь, раз ты вернулся, я найду себе другое место.

— Не надо спешить. Останься еще на некоторое время, а потом посмотрим, что делать. Сейчас ты могла бы показать мне дом, будто я — покупатель, а ты — хозяин, который неохотно с ним расстается.

Девушка кивнула и попросила его немного подождать

на скамейке во дворе. Чиё приняла игру. Она появилась перед Сензаки одетой в желтое праздничное кимоно, с волосами, расчесанными и уложенными в высокую прическу, в белых носках, поверх которых были надеты соломенные сандалии. Она выглядела столь изменившейся, что Сензаки в первый момент подумал, что перед ним другой человек. Чиё была стройна и хорошо сложена. Осознавая произведенное ею впечатление, она вела себя сдержанно, без лишнего кокетства. Сензаки улыбнулся, а Чиё, поклонившись, жестом пригласила его войти.

Дом был обставлен так, словно его и не покидали. Все вещи, присланные из Японии после смерти отца, были на своих старых местах. Даже отцовская сабля, подарок китайского императора царствующей династии в благодарность за совершенные дела, стояла в гостиной на деревянной подставке, отделанной золотом. Сензаки провел по ней рукой, но не снял с подставки.

— Всю свою жизнь до сего дня я посвятил этому оружию, но мои руки больше его не коснутся.

Голос, который это произнес, словно и не принадлежал Сензаки. Он и сам изумился резкости слов, которые показались ему данным обетом.

Когда после завершенного осмотра они сели на галерее, Сензаки обратился к ней:

— Спасибо тебе. Будь я действительно покупателем, я бы разрывался между восхищением этим домом и печалью из-за столь сильной привязанности хозяйки к нему. Тяжело было бы принять правильное решение.

Он спросил себя, был ли у нее когда-нибудь свой дом, который она любила бы так, как этот. Чиё засмеялась:

— Просто я чувствую, что тебе пришлось много перенести. А раз ты решил, что поселишься в своем доме, кто-то должен тебе его показать таким. Было бы хуже, если б ты отказался от него, не вспомнив все хорошее, что тебя с ним связывало.

— Но по твоему поведению я понял, что и тебе этот дом нравится. Разве я не прав?

— Ты прав. Но даже такого дома недостаточно для счастья! Я знала многих людей, для которых ничего не значило иметь все, потому что они думали, что всегда есть большее, и страдали из-за этого. Они были несчастливы, так как искали это большее вне себя.

Сензаки ничего не ответил на слова Чиё. Он с любопытством смотрел на нее. Никогда прежде он и представить себе не мог, что девушка, которую он случайно встретит на пороге своего дома, напомнит ему о важных истинах, потерянных где-то в пути, много лет назад.

X

Неожиданная встреча с роси сильно меня смутила. Она произошла как раз тогда, когда я уже не видел оправдания своему пребыванию в Дабу-дзи. Теперь за какой-то миг все изменилось. Учитель потребовал решения, которого у меня не было. Сказал, чтобы я пришел, когда захочу, а значит, велел сделать это немедленно.

Может быть, он хотел совместить свое приказание с моим желанием наконец его увидеть? А еще эти его слова о моем медитировании на ходу!

В тот день я должен был колоть после обеда дрова для монастырской кухни. Взволнованный встречей с роси, я заметил, что впервые во время работы меня не угнетали тяжелые мысли. Вместе с тем работа давалась мне легче, чем обычно. Я не переставал размышлять.

— Цао, сегодня ты встретился с учителем. Видишь, и такое случается!

Это был дайси Тэцудзиро. По обыкновению, он сказал то, что хотел, и проследовал дальше. Вот и он туда же! Можно подумать, что они в сговоре — и Тэцудзиро, и роси, и все остальные. Хотя если им ведомо одно и то же знание, тогда так и есть. Вот и моя первая улыбка! Когда дайси обернулся, мне показалось, что и он усмехается.

Для моего первого правильного осознания места, куда я пришел, больше сделала эта улыбка, чем все предыдущие попытки трудом достичь первой ступени. Ибо когда я предположил, что все кругом в сговоре, я, конечно же, поначалу имел в виду сговор в обыкновенном понимании. Но поразмыслив, пришел к выводу, что сговор, царивший здесь, имел совершенно другую природу: на слова и поступки откликались глубоко продуманным способом, созданным очень давно. Сговор здесь не означал что-то плохое.

Когда наступил вечер и все унсуи ушли отдыхать, я вышел на галерею. Поглядел на небо — оно было совершенно чистым. Когда я посмотрел внимательнее, то увидел, что на нем нет ни единой звезды. Никогда прежде мне не приходилось смотреть на ясное небо без звезд. Я даже не был уверен, что такое возможно. Мне хотелось их дождаться. Они запаздывали.

Я расстелил свой футон, уселся в положение дзадзен и ждал без нетерпения. Именно тогда мне впервые сделалось легко и спокойно.

* * *

После утреннего чтения сутры мы, несколько учеников, сидели на татами перед комнатой роси в ожидании своей очереди для разговора с учителем. Я не слышал ответ унсуи на вопрос роси. Тот, очевидно, был недоволен, потому что ученик получил сильный удар по щеке.

Между учителем и мной стояло только кансё, гонг на подставке для оповещения о моем разговоре с роси. Я слегка ударил в него молотком, повернулся к роси и, сидя, со скрещенными руками, поклонился ему. Он также ответил поклоном.

— Цао, вчера я не сказал тебе, что всем полагается шашу как основное положение рук при ходьбе; это означает, что руки будто разветвляются.

Я кивнул. Он продолжил:

— Я вижу, больше всего времени ты проводишь за рубкой дров для кухни и согреванием воды для мытья. Теперь ты делаешь это лучше?

Такого вопроса я не ожидал. Я сказал о том, на что обратил внимание:

— Вчера я в первый раз выполнил работу спокойнее.

— Знай, Цао, что размышлением никогда не достигнешь понимания. Ты спрашивал себя, почему ты выполняешь столько физической работы. Отчасти я тебе отвечу. Размышление уничтожает равновесие, а обучение сводит в теле все части личности в целостность.