Книга о бамбуке
Шрифт:
Через несколько дней, когда суд начался, все были изумлены появлением Осона, который объявил, что намерен присутствовать на всем процессе.
Сначала было зачитано обвинение, в котором на Сензаки возлагалась ответственность за то, что он бессовестно мучил господина, отчего тот и умер. Присутствующие находились в смятении. Неписаные законы не допускали, чтобы сёгуна подвергали такому позору.
В письме самурая Сёко описывался способ истязания государя при помощи неслыханного дотоле средства. Сёгуна привязали лицом вниз к скамье, вкопанной в землю. В скамье было проделано два отверстия: одно, круглое — под животом сёгуна, и другое, поменьше — на уровне глаз, так, чтобы он мог видеть поверхность земли под собой. Точно под отверстием для живота воины посадили саженец бамбука, а затем ушли. Рядом остался только
Сензаки не признавал себя виновным. Он повторял, что сёгун умер без мучений, что смертную казнь совершил он по приказу даймё. Невозможно было доказать ни одно, ни другое — тело сёгуна не нашли.
Суд приговорил Сензаки к смерти.
IV
Любимый мой,
только теперь, когда я хожу по другой земле, отличной от той, на поверхности которой ты остался, пламенеющий и опечаленный, я могу тебе признаться, сколько своей любви я оставила с тобой. Ты должен ее чувствовать, как охапку щепок, которую приносил в свой дом для растопки печи, — она здесь, но тяжести ты не ощущаешь. И как ты расходовал эту охапку? Ты не клал ее всю сразу в печку, чтобы сжечь, но всегда — понемногу, чтобы разжечь угли. А когда ты ее использовал? Тогда, когда было холодно. Помогала ли она тебе разрешить какую-нибудь из жизненных загадок? Нет, но она давала тебе возможность спокойно о них размышлять. Согревала ли она тебя хоть немного? Да, разумеется.
Когда сгорела вся охапка — остался ли от нее лишь пепел или же ты чувствовал в крови тепло угасшего огня?
Я десять лет своей жизни провела в траве, зная, что ты есть. Следующие десять лет — у своего приемного отца, твоего подданного, занимающегося самым восхитительным делом на свете. Этого чудесного хранителя твоих рощ я повергла бы в горе, если бы даже не увидела тебя. Я знаю, что принесла ему и счастье.
Никто не знает и не должен знать, что я существовала только ради наших двух встреч и одного-единственного года, когда я была рядом с тобой.
Далеко от твоей страны живет один зверь, которого люди зовут царем зверей. Он — самый сильный, самый быстрый, самый ловкий, самый умный и самый устрашающий. Все люди и все звери знают, что он — царь. Он все может, для него нет препятствий. И когда он склоняется перед человеком, он делает это не от страха, а от хитрости и ума.
Мне известна судьба старого сёгуна и его убийц. Нужно наказать злодеев, но нема-даке. У бамбука есть душа, а ты этого не знаешь. Он никогда бы не прошел сквозь человеческое тело. Коснулся бы его и начал искать другой путь, в обход. Посади его в своем доме так, чтобы он имел над собой какое-нибудь препятствие, все равно из чего сделанное. Ты увидишь, что он и пробовать не будет пробиться сквозь преграду, но, как лоза, станет искать пространство для своей жизни.
Еще вот о чем хочу поговорить с тобой: спрашивал ли ты когда-нибудь себя, что означает иметь успех, а особенно — что означает быть успешным властелином? Не является ли власть худшим проявлением личной неудовлетворенности, неудачи в примирении с собой? Самые твердые (а на самом деле — и самые жестокие) властители — несчастнейшие люди на свете. Свое неясное беспокойство они пытаются изжить в борьбе за власть.
Еще скажу, что правда о несбывшейся жизни познается только на смертном ложе. Те, кто не понимают этого даже тогда, последнее, что ощущают перед тьмой смерти — странную горечь на губах.
Оттуда, откуда я смотрю на тебя, все, что ты видишь, выглядит совсем иначе. Битвы — бессмысленная погоня за ветром. Те, кто считают себя большими, так же малы или велики, как и все остальные. Когда Обуто обходил рощи, он восхищался не воображаемыми формами и особенностями бамбука, а тем, что в нем видел, и тем, что о нем знал. Именно то, что он видел и знал, а другие — нет, и отличало его от остальных. Он стремился к тому, что было здесь, вокруг него, небольшое, простое, повседневное, не существующее вне той жизни, которую он вел.
Если человек не найдет себя вокруг себя, лучше бы ему и не быть. То, что вокруг, — всегда близко, иногда слишком близко, чтобы мы его узнали.
Кагуяхимэ
V
«Покончил ли я со своей прежней жизнью? — спрашивал я себя, стоя перед закрытой дверью монастыря Дабу-дзи. — Уверен ли я, что прошлое останется в прошлом?» Конечно, я не был уверен. Я бы хотел, чтобы так было, и был убежден, что желание забыть исполнится легче, если я скажу себе, что прошлого нет. Но как быть, если оно есть? Я искал путь, который не отрицал бы существование того, что уже произошло, но при этом примирил бы остатки прошлого с волей к достижению неведомой мне цели. Я искал того, что меня ждет. Выбрать из уже известного — не было бы решением. Я должен был позволить новому познанию очистить меня от гнили, которая, как паутина, расползлась в моей душе.
Вот в таком состоянии я стоял перед большими деревянными воротами Дабу-дзи.
Их открыл кто-то, кого я не увидел. А может, они и сами открылись? Передо мной лежала тропинка, посыпанная галькой и ограниченная по сторонам молодыми бамбуковыми стволами, которая вела к галерее одной из построек. Я остановился на широкой лестнице со скамьей. Выше начиналась галерея, блистающая чистотой, построенная из темных гладких досок. Я снял шляпу, развязал пояс, сбросил со спины мешок и положил все это перед собой. Ударил молотком в гонг, стоящий на подставке, чтобы оповестить о своем присутствии, вытащил бумагу с прошением, а потом, сидя на скамье, согнувшись, опустил голову на руки, которые лежали на мешке. В этом положении я ждал, чтобы кто-нибудь появился. Я провел так больше двух часов, не смея пошевелиться, прежде чем услышал приближающиеся ко мне шаги. Не поднимая головы, я увидел руку, которая взяла мое прошение. Голос спросил меня:
— Кто ты?
— Меня зовут Цао, и я хотел бы стать здесь унсуи.
— У какого роси ты учился раньше?
— У меня не было никакого учителя, кроме моей воли.
— Подожди немного. — И он отошел.
Я оставался в той же позе еще несколько часов, пока не появился другой старейшина монастыря.
— В этом монастыре достаточно учеников, и мы не можем тебя принять.
Я был упорен. Не шевельнул ни пальцем. Я знал, что они испытывают мою выдержку и волю и не спускают с меня глаз. Боль в пояснице, коленях и пальцах усиливалась. В конце дня передо мной появился первый старейшина.
— Здесь строгая дисциплина. Лучше иди в другое место.
Для меня, начинающего, другого места быть не могло. Отступи я сейчас, об этом быстро узнают все, и ни один монастырь меня уже не примет.
Боль становилась невыносимой. Но я сохранял свою неудобную позу. Нивадзуме, помимо неподвижности, подразумевает и полную тишину. Я не отвечал ни на одну из обидных фраз, сказанных мне. Стоило проронить хоть слово, и я был бы немедленно изгнан из двора, чтобы никогда больше не быть пропущенным через сёджи.