Книга И. Са
Шрифт:
— Немедленно прекратить! Всем спать! Слазь с забора — гвологовоало — она попыталась произнести мою фамилию, но плюнула. Я продолжал скандировать мантру, хотя с забора на всякий случай спрыгнул.
Менты врубили в бараке полное освещение — хотя дело было после отбоя. Бэтчелор продолжала вещать:
— Все кто немедленно не вернуться на свою шконку…
— Будут расстреляны — перебил ее я к всеобщему гоготу. Я знал что она меня слышит и, возможно, тоже оценит юмор.
Я вернулся на шконарь и продолжал митинг оттуда:
— Друзья мои! Объявляю
«Фак инглиш! Фак инглиш! Ффак Америка» — радостно подхватила толпа. Бернард выбился из сценария:
— Постой, постой — а как если инглиш и есть мой родной язык?
— Тогда — ответил я ко всеобщей радости — Фак ю, ту!
«Немедленно ляжь на кровать и заткнись» — шипела с потолка сержант Бэтчелор. Общение через интерком навевало ощущение, что мы говорим с инопланетянами — обращаясь к небесам. Я глянул в потолок и громко сказал по-русски, чтобы не нарушать собственные правила:
— Завали-ка грёбало, тупая звизда! Не понимаю больше по-марсиански.
Бэтчелор будто только этого и ждала:
— Пэк ё щщщит! — со зловещей радостью, как контрольный выстрел.
Начал собирать свое барахло — книг не было, одежды — комплект, матрас, одеяло и рукопись.
— Анмарка, братишка, давай-ка сбацай мне на посошек Азан на арабском — же земляк пророка, как никак!
— Алах-акбар — Аллаааху — акбар! — красиво запел Кумосани.
— Ю! Ю ту! Шат ап эн пэк ё щит!
Анмар запел еще громче. В дверях появились менты. Они ласково манили нас пальцами. Я пошел к дверям с матрасом под мышкой. У выхода бросил всё барахло на пол и поклонился Мейфлауэру в пояс. И вдруг понял, что это вовсе уже не Мэйфлауэр. Блядь и пилигримов и статую свободы. Это же моё Гуляй-поле, а я — Нестор Махно!
Только когда плывешь против течения,
понимаешь чего стоит свободное мнение.
Барак удивленно на меня глянул, замер и уловив поэзию одобрительно затих
Быть другим это значит быть всегда одному.
Выбирай, что тебе: суму или тюрьму?
Никому просто так не дается свобода,
Из неё нет выхода и в неё нет входа.
Чай, папиросы, ответы на вопросы,
Допросы, опять допросы,
Мой приемник — односторонняя связь,
Тире и точки — арабская вязь.
Я не могу сказать, но я слышу.
Я видел как крыса становится мышью.
Это то что не стереть как сильно не три,
Последние строчки мы с хохлом Андрюхой — который под занавес вдруг решил-таки заговорить по-русски — последние строчки мы просто проорали в потолок. Сатрапы ринулись вовнутрь Гуляй-поля и вытолкнули меня с Анмаром в коридор.
Я был рад, что на кичу мы попадем вместе. Но сучка Бэтчелор распорядилась иначе — нас просто раскидали по разным отсекам — к уголовным. Меня в отсек А, а Кумосани в соседний Бэ. Только тут выяснилось, что самое переполненное место в тюрьме — эмигрантский барак. Тюрьма летом стояла полупустая будто бандиты разъехались по отпускам и гастролям. Я получил в распоряжение целую камеру.
Шагнул в новое индивидуальное узилище, а дверь автоматически закрылась следом за мной — как в ташкентском метро. Вместо наказания я получил то, о чем только мог мечтать — одиночество и стол с лампой — разгрести свои каракули.
Радость о реинкарнации в батьку Махно немного портила мыслишка: «А стал бы ты так себя вести, если бы не был уверен, что тебя может скоро выкупят? Ведь это не Махно, а гапон какой-то получается?»
История моей жизни — вечный внутренний джихад между Гапоном и батькой Махно.
Я оглядел исписанную изнутри автодверь камеры.
Real eyes.
Realize.
Real lies.[3]
Это было единственное, что могло заинтересовать дипломированного филолога. Я тоже добавил надпись от себя, правда на узбекском:
«Илтимос суянмангиз» — просьба не прислоняться.
Выглянул через волчок в отсек — туда выпустят утром, по подъёму. Два этажа по шесть камер на каждом. Похоже на одесский дворик из фильма Ликвидация или декорацию к клипу Элвиса Джейл Хаус Рок. Декорация театра абсурда.
Сваренные воедино круглые столы и табуретки отсека походили сверху на клавиши старинного Ундервуда. Двери закрываются с отбоем и до утра — тишина и блаженство одиночества. Бумаги, ручек и кофе хватит набросать первый черновик. А там будь что будет.
Я разложил заметки на столе стараясь восстановить хронос. Между страниц нашлась и фотка Путина, которую я под занавес сорвал с тумбочки — Путин, как полковое знамя не должен достаться ворогам.
— С новоселицем Вас, Владимир Владимирович — я налепил Государя над шконкой в красном углу камеры.
Неожиданно возникло название книги «Книга Иса».
Нацарапал на столе — посмотреть как выглядит со стороны. Выглядело как должно. «Фак трамп», «СССР» — добавил я и небрежно пририсовав серп и молот — «коси и забивай» — сделал себе чашечку кофе.
Кофе. Белая девственная бумага. Дешевая тюремная ручка. Какое счастье! Я глотнул кофе и написал: «Нас приняли в один день. Меня, пакистанца Раджу и бирманца И. Су»
Глава 15