Книга Греха
Шрифт:
III
В ту ночь, когда я решил убить Юлю, мне казалось, что всё закончится. Оборвётся моё безумное и безответственное путешествие за наполнителями, за этим Святым Граалем против апатии и пустоты.
Теперь я не могу спать. Просыпаюсь по ночам, с привкусом крови во рту, и больше не засыпаю. Не помогает ни снотворное, ни алкоголь. Я беспрерывно думаю о Юле. О её трупе с изрезанной промежностью. Но ещё чаще мои мысли об убийце. Он где-то рядом. Тот, кто исполнил моё намерение.
Ближе
— Выходите по звонку!
К его появлению я успеваю пропустить две порции водки с томатным соком в одном из круглосуточных баров. Наконец, условленный звонок.
Яблоков машет мне рукой из окна чёрного джипа. Я усаживаюсь на заднее сиденье, рядом с ним. Авто мягко трогается с места.
На переднем сиденье, рядом с водителем, здоровенный, наголо бритый детина. Он окидывает меня испытывающим взглядом.
— Доброй ночи! — здороваюсь я.
— Доброй! — бросает Яблоков.
Детина молчит. Яблоков как всегда в своём сером френче. Не видел его в другой одежде. Рыжеватая ленинская бородка, мелкие, мышиные черты лица и колкие, быстрые глазки, бегающие под толстыми линзами очков в пластиковой оправе.
Яблоков молчит. Я не решаюсь начать разговор. Молча, наблюдаю, как за тонированным стеклом проплывает унылый городской пейзаж: сияющие вывески кабаков и казино, узкие улочки и редкие проститутки.
Мы приезжаем на обширный пустырь. Яблоков выходит из авто. Детина с непроницаемым лицом открывает мне двери. Я выхожу вслед за Яблоковым.
Под ногами редкая, жухлая трава вперемешку со строительным мусором. Над головой бледный полумесяц. По всему пустырю раскиданы зловещие, похожие на курганные захоронения насыпи мусора. В кино на таких свалках мафия убивает неугодных.
«Спокойно, Даня, никто тебя не убьёт, не за что», — успокаиваю я себя и тут же нахожу десяток доказательств обратного. Мы стоим лицом к лицу, тет-а-тет, я и Яблоков. Детина скрылся где-то за моей спиной, в ночной мгле.
— Спасибо, что согласились встретиться, Данила, — произносит Яблоков, но в его голосе не слышится благодарности.
— Не за что, — говорю я, стараясь смотреть на него.
В темноте его щуплая фигура кажется ещё более субтильной, похожей на кривую вешалку для одежды. Но уверенный, ровный, немного отстранённый голос маньяка вселяет страх.
— Наверняка, Данила, вы помните наш разговор на собрании партии.
— Конечно.
— Кажется, уже тогда я разглядел в вас героя.
— Я молчу, и он продолжает. — И, действительно, нужно быть героем, пусть и сомнительным, чтобы одновременно присягать на верность русскому народу и жидам.
— Простите? — я не понимаю, о чём речь.
Яблоков смотрит на болезненный полумесяц и неожиданно меняет тему:
— Что вы думаете о Гитлере?
— Думаю,
— Изящно вы ушли от ответа, — ухмыляется Яблоков. — Речь о другом, Данила. Кто-то считает старину Адольфа кем-то вроде антихриста, кто-то — героем, кто-то — банальным шизофреником. Не спорю, мнения тут могут быть диаметрально противоположными. Но одно можно утверждать совершенно точно: Гитлер один из немногих, кто осмелился открыто выступить против евреев. По сути, вся его военная экспансия есть «крестовый поход» против жидомасонства.
Я думаю о том, каким образом мой дед, сын русского лесника и белорусской доярки, относился к жидомасонам? Как он, в семнадцать лет брошенный из родного дома в чудовищное месиво войны, способствовал жидомасонскому заговору?
— Старина Адольф, как вы его называете, сам был на четверть евреем, которые его и финансировали, — неожиданно зло говорю я.
— Да, — разводит руками Яблоков, — такова вся история жидовства: свои жрут своих.
— Не понимаю, для чего они вовлекают в свою делёжку другие народы.
— Понимаете, Данила, комплекс власти. Против него не попрёшь. А где он — там и педерастия, там и садизм.
— Для этого есть психиатрия.
— Видите ли, у них свои психотерапевтические методы. Так чтоб больше жертв, больше слёз и больше крови. Знаете, что сказал о жидах великий Джордано Бруно? — Яблоков цитирует. — Евреи являются зачумленной, прокажённой и опасной нацией, заслуживающей искоренения со дня её зарождения. Бенджамин Франклин призывал американцев изгнать жидов из страны. Ему вторили в России Пётр Первый и Екатерина Великая, а пророк Магомет называл жидов не иначе, как пожирателями людей.
Что-то из брошюр. Яблоков делает паузу, оценивая меня, и заканчивает:
— И такому народу вы служите, Даниил?
Я не понимаю, к чему он ведёт. Не понимаю его вопроса. Не понимаю, для чего я здесь вообще.
— Лев Петрович, я не служу никакому народу, кроме русского.
— Ложь, Даниил, наглая ложь! — он сжимает кулаки.
Наверное, сейчас меня сзади ударит тот здоровенный детина. Затем достанет оружие и пристрелит, как бешеную собаку.
— Не понимаю, о чём вы говорите.
— То, что я говорю, понять не мудрено, — вновь охладевает к происходящему Яблоков. — Вам знакомо имя Марк Аронович Шварцман?
Внутри меня, кажется, взрывается ледяная бомба. Каждую клетку парализует обжигающий, убийственный холод. Теперь я понимаю вычитанное в книгах выражение «похолодело внутри». Сейчас нет смысла врать, и я соглашаюсь:
— Знакомо.
— Вот видите, — Яблоков кажется удовлетворённым, — в вас есть честность русского патриота. Ну а коль вам знакомо имя, то знакомы и те зачумленные крысы, к которым вы наведываетесь в последнее время.