Книга Евы

Фредрикссон Мариан

Подумать только, теперь она могла разводить огонь у самого озера и греть воду для стирки белья. И для омовения мужа и сыновей, когда те возвращались после возни с огнем и жертвенным животным. А если позволяла погода, можно было варить мясо прямо во дворе. «Пожалуй, будет жаркий день, – размышляла она, – лучше заняться ягненком сразу же».

Она как раз успела развести огонь под большим котлом у озера, когда увидела идущих через луг. Муж впереди с окровавленным жертвенным животным на руках. Каким же огромным показался ей ягненок. «И почему их только

двое?» – успела подумать она.

Потом она помнила лишь то, как медленно и беспощадно дошло до нее, что окровавленным телом на руках мужа была не туша, а тело ее мальчика…

Кто-то кричал, кричал – диким криком боли и бешенства. И только сейчас, этой ночью, она точно осознала, что тогда кричала она сама; она никогда и не предполагала, что в ней мог таиться такой крик.

Муж пытался что-то рассказывать, пытался уговаривать, но она оставалась безучастной. Слез не было, не было и скорби. Сутками сидела она безмолвно, не посмотрев даже на мертвое тело, когда его зарывали в землю. Муж делал все сам.

Она замкнулась, стала бесчувственной как чурбан.

Недосягаемой.

В ней жила лишь одна мысль: «Он умер. А я осталась с осознанием непредвиденности и невосполнимости утраты».

Все напрасно.

Дни и ночи она слышала, как муж говорил со своим Богом под яблоней. Время от времени до нее доходили какие-то слова, из которых постепенно выяснялось, что старший ее мальчик убил младшего.

Но смысл случившегося не доходил до нее. Она не могла осознать весь ужас братоубийства. Ее целиком поглотила единственная мысль – ее мальчик мертв, тот маленький мальчик, который мог бы стать взрослым и не должен был умереть. Тот, ради которого они завоевали жизнь.

Сейчас она была совершенно бодра, слышала каждый шорох в тяжелой кроне дерева, начинала различать птиц, спавших рядом с ней, спрятавших головы под крылья. Она смотрела на них и не могла плакать.

Часом позже начнется восход и она увидит все вокруг. А потом пойдет дальше. Но час перед восходом солнца может оказаться длиной в год, год, захвативший все ее мысли.

От этого было больно, словно что-то разрывало ее изнутри.

«Пошли бы слезы, стало бы легче», – подумала она.

Но слезы не приходили. Вместо них появились гнев и вопросы. Гнев побудил ее собираться в путь.

Но вот появились первые лучи и заиграли на поверхности реки. Пробежал ветер по кроне дерева, погладил траву на земле. Птицы вытянули головы из-под крыльев, зашевелились, заворковали. На вершине дерева черный дрозд запел славу восходу.

Она прислушалась к речному течению. Неужели река молчала всю ночь? Неужели картины и образы, возникавшие в ней самой, заставили успокоиться и реку?

Она потянулась, вылезла из-под одеяла, собрала котомку и спустилась вниз. Пока шла к реке, чтобы помыться, вышло солнце и остановилось у горизонта, и она, лежа на берегу, вымыла лицо, волосы, руки и попила.

Она быстро и обильно поела, как это делает тот, кто знает, что ему

потребуются сила и решительность.

На дереве, где она спала, росли небольшие плоды, ей показалось, что она помнила их вкус, их сок и сладость. Но попробовать не захотела. «Потом, на обратном пути», – подумала она.

Легкий бамбуковый камыш рос именно там, где она и ожидала, в расселине, сразу же к югу от дерева. Кремневый нож резал уверенно, точно, по нужной длине. Руки привычно сплетали стебли. И еще до того, как солнце встало на небе, у нее уже был готов маленький плот, крепкий и легкий.

Она спустила его на воду, и он поплыл, как лодочка из коры – любимая игрушка ее детей там, дома. Сейчас она немного пройдет по течению и переплывет реку у мыса, видневшегося на другом берегу.

Она шла вдоль реки на север. Долго ли идти? Надо было все точно вспомнить. Да, вот здесь должны быть подводные рифы, незаметные с равнины, но она вспомнила их.

Это воспоминание она восприняла как знак, разделась, уложила одежду, одеяло и котомку на плот и пошла бродом. На глубине она спокойно поплыла вверх против течения, а потом опять стала помогать себе ногами. Чувствовала она себя прекрасно и, отдавшись воде и свежести утра, перестала думать и беспокоиться Вода смыла усталость и боль в ногах, ветер отогнал мучительные образы.

«Трудности дают передышку, – подумала она. – Но ненадолго, так что надо воспользоваться случаем».

Она умела измерять даже покой, рассчитывать мгновения свободы, как делают те, кто понимает, что жизнь жестока и полна опасностей.

У мыса на противоположном берегу она медленно пошла по дну, почувствовав его прежде чем коснулась ногами гладкого песка. Выйдя из воды, она обсохла на ветру, оделась, причесалась и заплела волосы. Упаковала котомку. Плот спрятала между двумя стволами деревьев, на обратный путь. Потом пошла на восток, к восходу солнца.

Глава четвертая

Странно, но о своем втором мальчике она начала думать лишь теперь, во время своего нынешнего путешествия. Думать о том, что именно он убил брата.

Странно и то, что в те страшные дни она не пыталась успокаивать мужа. Его отчаяние было безграничным, но не затрагивало ее.

Долго занимался он самобичеванием, полагая, что Бог наказал его за какой-то грех. «Странно все это, – подумала она. И еще: – Потом, потом…»

Вертелись в голове и другие мысли: готовят ли они себе еду в ее отсутствие? Поливают ли сад в такую засуху? Поддерживают ли жизнь огня, ведь огниво-то у нее?

Между мыслями царили пустота и молчание, и это удивляло ее. Молчание нетрудно пережить, наоборот, оно утешало. Каким-то странным образом оно было связано со здешним освещением. И женщина внезапно осознала: свет действительно изменился, стал другим, сильнее и ярче обычного. Нет, просто расплывчатым и давал меньше тени.