Книга Беглецов
Шрифт:
«Уж кто бы о картах говорил!». Коул сдержал усмешку. Геруд был известен всему Анкервиллу как заядлый картёжник, и часто просиживал в карточном клубе за столом с городскими богатеями.
— Пока я не дождусь от вас порядка — никто из вас не дождётся от меня премии, — подытожил Геруд. — Ладно… Всем принести клятву! — Он повернулся к окну, и все вслед за ним подняли взоры на витраж. Раньше окно шестого цеха закрывала стена из полупрозрачных кирпичей-блоков зеленоватого стекла: говорят, их добыли аж в самом Запределье. Но потом Геруд распорядился заменить её огромным витражным окном. (По слухам, он
Витраж представлял собой поясной портрет Вечного. Бессмертный повелитель Часовой Империи был изображён прекрасным юношей с развевающимися по ветру золотыми кудрями, в белоснежном мундире с алыми эполетами. В одной руке Вечный держал раскрытую книгу, другую поднял в жесте благословения. Над головой императора сиял нимб в форме шестерёнки.
— Клянусь Вечностью и Небытием… — затянул управитель, прижав растопыренную волосатую пятерню к груди. И все остальные присоединились к нему, впрочем, хмуро и без вдохновения. Геруд ревностно заботился о патриотизме своих рабочих, для чего развесил по всему заводу плакаты с Вечным, и постоянно устраивал то одному, то другому цеху Минуту Верности.
— …Перед лицом Вечного, господина и заступника нашего, клянусь служить Империи, — положив руку на сердце, повторял Коул слова имперской присяги. — Клянусь исполнить свой долг перед державой и Вечным…
— Клянусь трудиться на благо Империи! — вторили голоса вокруг, разносясь гулким эхом под сводами. — Клянусь защищать свою державу и бороться с её врагами! Клянусь ценить своё время, ибо время моё и жизнь моя принадлежат Империи!
— До последнего вздоха в моей груди, — привычно вымолвил Коул. — До последней капли крови в моем сердце. До последней секунды на моих часах.
— Да будет так! — завершил клятву Геруд, единственный из всех, говоривший вдохновенно: и зажмурился от избытка чувств. По щеке его скатилась слезинка и затерялась в усах.
В раздевалке было людно и шумно: хлопали железные дверцы шкафчиков, звучал мальчишеский гомон. Неожиданно все звуки перекрыло дребезжание звонка, раскатившееся по коридорам.
— Получка! Получка пришла! — Ребята толпой повалили на выход. Шкафчик Коула был дальше всех от дверей: ругнувшись, он забросил на плечо ремешок сумки и кинулся за остальными… И всё равно оказался чуть ли не в конце очереди к маленькому окошку в стене.
Очередь тянулась до жутиков долго — Коул раздражённо кусал губу и притопывал ногой, чувствуя, как утекают секунды. Одни мальчишки отходили довольные, другие хмурились и ворчали… Но вот, наконец, и Коул шагнул к окошку. «ВРЕМЯ — ДЕНЬГИ!», гласил выложенный над ним чеканными бронзовыми буквами девиз.
— Предъявите номер!.. Предъявите номер!.. — проскрипел неживой голос из громкоговорителя под потолком. Коул размотал повязку на левом запястье (горожане побогаче носили на руке модные кожаные или вышитые напульсники, бедные просто заматывали руку тряпочкой) и обнажил свои Часы.
Часы были вделаны прямо в кожу руки, на тыльной стороне запястья. Простая бронзовая оправа, застеклённый циферблат с кругом делений и блестящими стрелками: никаких фигурных завитушек и узоров, какими украшены часы богачей. На оправе крошечными значками был отчеканен
000.013.07.31.
Коул привычно сунул руку в тёмное окошко. Внутри мигнул и погас красный свет, как будто моргнул чей-то огненный глаз: в стене что-то провернулось, застрекотало и зазвенело — и в его подставленную ладонь просыпалась пригоршня монеток.
Коул пересчитал заработок. Монеты все были одной величины и казались отлитыми из стекла. Несколько монеток были совсем прозрачными, другие более мутные; а две — совсем непрозрачные, молочно-белые — светились изнутри неярким, но тёплым жёлтым светом. Что ж, бывало и меньше.
— Время — моё! — прошептал Коул, прикрыв глаза и сжав монеты в кулаке. Ладонь обожгло холодом, кольнуло в пальцы, по руке разлилось странное онемение… и всё прошло. Он разжал пустую ладонь — монеты исчезли. На пальцах Коула блеснули крошечные металлические кружочки, похожие на шляпки гвоздей, впечатанные в кожу: по одному на кончиках пальцев, и ещё три на самой ладони. Вместе они казались причудливым созвездием.
Мальчишка взглянул на часы. Циферки в окошках сменились: 000.075.15.43. Годы-дни-часы-минуты. Два месяца, восемь часов и двенадцать минут — столько составлял его заработок, и на столько увеличилось отпущенное ему время жизни.
Время было единственной валютой Часовой Империи. Монеты были отчеканены из Времени, обращённого в вещество, и снова обернулись чистым временем. Такой силой обладали Часы, встроенные в руку каждого жителя Империи и дающие возможность как получать за свой труд дни, часы и годы жизни — так и расплачиваться ими.
* * *
На выходе учётчик за стеклянной перегородкой проверил часовой номер Коула и черканул напротив имени в толстой книге. Рабочий день наконец-то закончился.
Коул выбежал во двор, под вечернее небо. Вокруг громоздились кирпичные стены корпусов и решетчатые железные конструкции; где-то в глубинах завода размеренно бухали молоты и лязгал металл. Из труб котельной ветром сносило клубы пара.
У корот Коул задержался — дорогу преградила колонна кузовозов. Тяжело груженные машины с обтянутыми брезентом кузовами ползли одна за другой, гнусаво сигналя. Готовую продукцию везли на загородный вокзал. Оттуда её отправят поездами на север, или на юг — к морю, на Солнечный берег; или даже в столицу, великую Гномонию. Вся держава нуждается в часовых механизмах с заводов гористой Вечерней провинции.
Империя не знал иного двигателя, кроме часового. Заводные пружины и маховики давали движение всему. Они гнали по рельсам поезда и приводили в движение станки, вели по полям комбайны и вращали лебёдки подъёмных кранов… И, наконец, оживляли часы — от огромных башенных до напольных, и от стенных часов с кукушкой до личных Часов в руке каждого гражданина.
Колонна наконец-то прошла, и Коул бегом кинулся за ворота. Конечно же, он опаздывал: на платформе монорельса уже заканчивалась посадка. Маленький состав-рельсоход замер у платформы — всего два пассажирских вагона, размалёванных рекламными надписями, и головной вагон-тягач впереди.