Книга Асты
Шрифт:
Комната была удобной, роскошно обставленной, как, впрочем, все комнаты в доме Свонни. Но мне она показалась какой-то пустой. Свонни уверяла меня, что после смерти Асты она ничего не меняла, ничего не внесла, ничего не вынесла. Аста никогда не была скопидомом. Она любила жизнь, а не предметы, напоминающие о прожитых годах. Вся мебель, все убранство комнаты находилось там еще до переезда Асты на Виллоу-роуд. Самой Асте принадлежали только наполеоновская кровать, темный полированный стол с резьбой в виде листьев и фруктов, книги, фотоальбомы и несколько фотографий в рамках. Она не поставила их, как было тогда принято, на стол, а развесила по стенам — мрачный снимок «Паданарама», вероятно сделанный в пасмурный день,
Свонни уже проверила письменный стол Асты, точнее, стол, за которым та писала. Если писала, конечно. В выдвижных ящиках обнаружилась писчая бумага, конверты, чистые тетради и огромное количество дешевых авторучек. Свонни говорила, что тогда у нее, конечно же, не возникло и мысли о существовании дневников. Она не подозревала, что толстая переплетенная тетрадь в верхнем ящике стола — последний дневник Асты, который она забросила несколько лет назад, сделав последнюю запись 9 сентября 1967 года. И только спустя много времени Свонни осознала, что 9 сентября 1967 года — день после похорон Гарри Дюка.
Естественно, Свонни заглянула в тетрадь. Ей было мучительно стыдно, но она тщательно изучала все, что попадалось. Записи оказались на датском языке, который она знала, но не стала их читать, когда увидела даты — 1966 и 1967 годы. За несколько лет до этого умерла родственница Торбена. После нее остался дневник, который она вела в 1913 году, когда жила с мужем в Санкт-Петербурге. Тот служил в Северной телеграфной компании, и они год жили в России. Когда Торбен услышал о существовании дневника, он возлагал на него большие надежды и в конце концов ухитрился заполучить. Он надеялся увидеть в дневнике картины предреволюционной жизни с захватывающими политическими и социальными комментариями. Но дневник оказался сугубо личным — прозаические записи молодой женщины о помолвке, приемах, купленной одежде, ежедневные описания погоды. Свонни вспомнила об этом, когда держала в руках последний дневник матери. Она прочитала об ужасном урагане, о дереве, которое упало в соседнем саду, и положила тетрадь обратно в стол.
Дверцы гардероба, как обычно, были распахнуты, чтобы проветривалась одежда. Свонни уже заглядывала в гардероб и ничего не нашла, но решила проверить еще раз. Содрогаясь от того, что делает, она обшарила карманы пальто, которое Аста не надевала уже годы, порылась в старых сумочках. Но Аста не хранила ничего, даже обычного хлама, который всегда копится у женщин в сумочках. И не потому, что она была разборчивой или аккуратной, — просто не хотела загромождать свою жизнь лишними мелочами.
Главной целью Свонни оставался запертый комод. Ключ в замке не торчал. Вероятно, Аста носила его с собой или где-то прятала. Но никаких трудностей тут не было. В доме находилось несколько шкафов с похожими замками, и Свонни не ошиблась, решив, что один из ключей подойдет и к комоду. Она рассказывала, что ненавидела себя в тот момент, но и радовалась, что одна в доме и никто ей не помешает. Я думаю, что она одинаково боялась, что ее застигнут врасплох как Аста, так и Торбен. Ее муж был высокопринципиальным человеком, даже немного напыщенным, что смягчалось его добротой. Он был бы так же потрясен, застав жену за обыском комнаты матери, как если бы увидел, что она смотрит порнографический фильм.
Но бедный Торбен тоже не мог помешать ей. Он все еще лежал в больнице, хоть дело шло к выздоровлению. Асту от дома отделяли уже мили, она благополучно подъезжала к Твикенхэму.
Ничего, кроме одежды, еще более древней, чем в гардеробе, Свонни в комоде не обнаружила. Одежда сильно пахла камфарой. Поскольку Аста не хранила вещей и ни капли сентиментальности
Но ни писем, ни документов Свонни так и не нашла. Она вернулась к себе в спальню и принялась рассматривать свидетельство о рождении. Со времени получения анонимного письма она прочитала его не меньше ста раз. Ничего нового, конечно же, не появилось: день ее рождения зарегистрирован 21 августа 1905 года на Сандрингхэм-роуд, 55, Далстон, в регистрационном офисе Юго-западного округа Хэкни. Имя — Сванхильд, другие имена, выбранные Расмусом, еще не добавлены. В строке «отец» — Расмус Питер Вестербю, механик 31 год, в строке «мать» — Аста Биргит Вестербю, урожденная Каструп, 25 лет. Имя регистратора — Эдвард Молби.
Все это было выше ее понимания.
10
За день до встречи с Кэри, когда мы договорились съездить на Виллоу-роуд, чтобы взглянуть на дневники, я отправилась туда сама. Прошли годы с тех пор, как я их видела. Если быть точной, Свонни показывала мне дневники четырнадцать лет назад.
Припарковаться у дома не удалось, и я долго кружила по соседним улицам, прежде чем нашла свободное место, похоже единственное во всем Хэмпстеде. Пришлось смириться с тем, что оно оказалось на Понд-стрит, в полумиле от дома Свонни. Вряд ли я узнала бы Гордона Вестербю в толпе пассажиров на пригородной станции Хэмпстед-Хит. Но он громко окликнул меня сам.
Было гораздо теплее, чем в тот дождливый апрельский день, когда мы впервые встретились на похоронах Свонни. Он сделал уступку погоде — оделся полегче, но все так же строго. Несмотря на то что дождя не было уже неделю и его не прогнозировали, Гордон надел плащ, прямо как у инспектора в детективном фильме. Воротничок такой же высокий, как и на похоронах, просто менее тугой. Рубашка, судя по воротничку, в бело-голубую полоску, синий галстук без рисунка. Ботинки такие же черные и блестящие, как портфель в его руке.
— Я надеялся встретить вас когда-нибудь, — сказал он. Его слова прозвучали искренне, будто случайная встреча — единственная возможность пообщаться. Почты, конечно, не существует, и телефон тоже не изобрели. — Я очень рад видеть вас.
— Но что вы здесь делаете? — спросила я слегка озадаченно. Уж не собирается ли и он посетить дом Свонни?
— Я здесь живу. — Его, казалось, немного встревожило мое удивление. — Я снимаю комнату, точнее, полквартиры на Родерик-роуд. А вы думали, что я живу с родителями?
Я вовсе не думала об этом. Едва ли я вообще вспоминала о нем. Судя по всему, он и не ожидал ответа. Наклонился ко мне и доверительно произнес:
— Знаете, почему я решил переехать? Когда я рассказал родителям правду о себе, их это очень смутило. И я посчитал, что лучше всего снять жилье. Но у нас прекрасные отношения, вы не думайте.
Я заверила, что ничего плохого не подумала. Но меня удивило, что, проживая так близко от своей двоюродной бабушки, он никогда не навещал ее.
— Помните, я упомянул о генеалогическом древе? Так вот, у меня возникла блестящая идея. Скажите, дневники будут дальше издаваться?