Клювы
Шрифт:
– Это запрещенный прием, – вынесла она вердикт, – ни один мужчина, кроме папы, не подавал мне завтрак.
– Кулинария – мое хобби, – скромно сказал он. – Можешь перевести фразу на чешский?
Она наморщила лоб, жуя салатный листик.
– Varen'i je muj… хобби?
– Ты освоила притяжательные местоимения!
– Были хорошие учителя.
– А «хобби» по-чешски konicek. Как «конек», легко запомнить.
– Очень вкусно! – Она уплетала сыр. – Я твоя должница. Мой «коничек» – пироги с вишнями. Так что в следующий раз
– Договорились! – Идея следующего раза обнадеживала.
На улице, перед тем как расстаться, она чмокнула его в щеку.
– Спасибо за еду и за порядочность.
Подозрение клюнуло: не был ли ночной эксцесс постановкой, проверкой? Обкатав, он отмел эту мысль. Нельзя сымитировать такой бессмысленный взгляд.
Корней запустил браузер, вбил в поисковую строку «сомнамбулизм».
«Психическое расстройство парасомнического спектра, при котором люди совершают какие-либо действия, находясь в состоянии сна».
«Склоняют к сексу», – от себя добавил Корней.
«Случаи сомнамбулизма обычно состоят из простых, присущих конкретному человеку действий, но иногда появляются сообщения о людях, чье поведение во время сна отличается высокой сложностью».
Статью из «Википедии» иллюстрировала картина Джона Эверетта Милле: босоногая девушка в белой сорочке бредет по полю. Да, именно такие глаза были у Оксаны.
«Причина снохождения неизвестна».
«По оценкам, распространенность составляет 4,6 – 10 %».
– Редкий экземпляр… – буркнул Корней.
«Название „лунатизм“ происходит от позднелатинского lunaticus – безумный, от латинского luna – луна. Термин связан с представлениями древних народов о влиянии лунных циклов на психику человека».
– Полнолуние… – шепнул Корней.
В прихожей зазвенели колокольчики, ворсистый ковер зашуршал под подошвами.
– А кто это у нас опаздывает? – спросил Корней.
Но на пороге появился вовсе не Соловьев. Визитер был одет в элегантный костюм цвета морской волны, льняную рубаху с широким воротом и остроносые туфли. Яйцеобразная голова заострялась к ранней лысине. Круглые очки стреляли бликами, отражая свет. Поразительно высокий, мужчина пригнулся, чтобы не удариться макушкой о притолоку.
Корней перешел на чешский:
– Здравствуйте.
Визитер улыбнулся. А Корней онемел.
В интернат Корней Туранцев поступил семиклассником и отучился два года. Два бесконечно тяжелых года. Ему мнилось, что будет неплохо пожить вдали от маминого приятеля. Но фантазии о летнем лагере, днепропетровском Хогвартсе, расшиблись о суровую реальность.
Дети в интернате были хуже, чем третий отчим. Учителя тоже, особенно Анатолий Анатольевич Грач, химик. Обидные клички, пропавшие из тумбочки вещи, жвачка в тетрадках – самое безобидное, что поджидало Корнея.
На территории школы догнивала заброшенная котельная, в ее недрах мальчишки курили, а некоторые экспериментаторы нюхали клей, пытались добыть наркоту
Туда зимой трое подростков затащили Корнея, раздели донага и тыкали носом в захарканный обледенелый пол.
Паша Дымченко по прозвищу Дым. В первое время он не проявлял по отношению к новенькому никакой агрессии, был поспешно занесен в категорию «нормальных». Ошибка вскрылась довольно быстро. Начав с безобидных подколов, в октябре Дым без малейших причин перешел на подножки и оплеухи.
Он прощупывал почву и понял, что почва рыхлая.
Дым не просто травил Туранцева, он возглавил травлю.
– Терпи, – сказал отчим, – или дерись.
Легко советовать.
Раздеть Корнея придумал Дым.
– Снимайте с него шмотки, ребзя.
Лопнула резинка трусов. Мороз вгрызался в кожу, а Корней хныкал, сгорая от стыда.
Его перевернули на спину, словно нелепого жука.
– Зыряйте, писюн обрезанный! Где твоя шкурка, Туранцев?
Он мог переадресовать вопрос детскому хирургу, оперировавшему маленького Корнея, но Дым ударил ботинком в бок:
– На меня смотри, жид! Ты жид, так?
Корней замотал головой.
– Че ты ля-ля? Только жидам кромсают залупу!
– Н-нет.
– А чем докажешь? – спросил подельник Дыма, Сергун.
– Да, да, чем докажешь?
Корней замычал, заворочался в ледяном крошеве и окурках.
– А пусть он в жида плюнет! – сказал Дым.
– Тема, – одобрил Сергун.
– Приведите-ка Мишку Бродского.
Мишу привели – застенчивого ботаника-аккуратиста. Он сразу расплакался. Голого Корнея подняли и поставили напротив.
– Плюй.
Слезы струились по щекам Миши.
– Нет, – тихо сказал Корней.
– Что ты мямлишь, пидор?!
– Нет. – Голос стал тверже.
– Повтори-ка.
– Нет!
Двадцатисемилетний Корней едва не выпалил это «нет» в лицо визитеру.
Потому что узнал его.
Потому что в офис пражского издательства заскочил Паша Дым собственной персоной.
«Но это нонсенс, – ошалело подумал Корней. – Дым не мог очутиться здесь…»
Страх окутал его. Не тот страх, что он испытал в котельной.
Иного свойства.
В девяносто восьмом они с мамой ненадолго перебрались в безликий степной городишко Херсонской области. Хрущевки, винно-водочные магазины, разруха. И каменный сад – нагромождение стен на площади.
Сад представлял собой круги из торчащих вертикально бетонных плит, каждая выше и шире стандартной входной двери. Плиты были вогнутыми, с узорчатыми отверстиями, чтобы смотреть в соседние проходы. Внешний круг состоял из тридцати, наверное, стен, а внутренние кольца сужались к центру. Коридоры, образованные бетоном, узкие и всегда тенистые, пахли мочой. Асфальт под ногами зеленел мхом, а краска, покрывавшая плиты, давно облезла. Вместо разноцветных гигантских костяшек домино – серые надгробия.