Ключи от лифта
Шрифт:
– Ну ты даешь! Да, это не шутки. Давно никто из них не вызывал у тебя жалости, мой романтичный воин!
– Не вызывали. Но разделение моих симпатий идет совсем не по половому признаку. Одну сволочь я абсолютно трезво решила наказать. Потому что он – сволочь. И должен по-любому заплатить. Да, я не Бог. И не мне карать или миловать. Но моему ребенку нужны деньги на операцию. Ты это знаешь. И чем скорее, тем лучше. Ты бы нам дала, если б у тебя были?
– Ну, ты спрашиваешь!
– Вот. А эта сволочь должна. Должна тебе!
– Мне?!
– Да. Я не хотела говорить, чтобы не тревожить тебя, но… раз уж случился такой облом,
– Так ты заранее знала, в чью квартиру идешь?!
– Да. Это был Серж… – и Лиза назвала фамилию.
Оля побледнела и сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
11
На следующий день Лиза не бралась, как обычно, за работу. Она молча сидела в своей комнате за столом перед ноутбуком, сдвинув к окну незаконченный триптих.
Лиза не любила мольбертов, ей нравилось будто бы летать над своими картинами, словно спуская откуда-то сверху на ватман или на грунтованное полотно собственную реальность, забываясь и забывая. Она нигде и никогда не училась рисовать, не знала техник, не имела «школы». Но то, что выходило из-под ее рук, пульсировало особыми энергиями, поражало, зачаровывало и не отпускало. Героинями многих ее картин, которые последнее время охотно покупали для своих интерьеров рестораны, кофейни и клубы, были женщины. Загадочные, утонченные, неуловимые – они задерживали на себе взгляд, волновали, привлекали и… оставались непознанными, неразгаданными, таинственными.
Когда Лиза рисовала, в квартире царила тишина. Оля шла гулять с Ясей или просто шепталась с ней о чем-то в другой комнате, обложившись на диване подушками-«думочками» и мягкими игрушками. А иногда они тоже творили – Оля учила девочку лепить из пластилина. Это занятие малышке очень нравилось; не имея возможности видеть, она мяла материал пальчиками, время от времени нюхала свою работу и даже касалась ее губами, язычком. Лучше всего у нее получались горошинки и змеи-колбаски.
Этим утром Оля одела Ясю и вышла с ней гулять – солнечный майский день выманивал людей из квартир – почему бы и не выйти? Да и Лизу, очевидно, надо было оставить наедине с собой, дать возможность все взвесить, подумать. А она – голова. Непременно что-то придумает, выкрутит. Не впервой.
Свои собственные мысли и страшные воспоминания Оля передумала за эту ночь, когда и плакала, и вздыхала, и скрипела зубами, и читала единственную известную ей молитву «Отче наш». А утром девушка опять сказала себе: «Жизнь продолжается!» Она решила, что боль от воспоминаний не должна останавливать ее движение вперед или даже притормаживать его.
Последнее время их жизнь каким-то образом наладилась, но теперь наличие врага настолько близко, что девушка словно ощущала его присутствие кожей, ноздрями, нервами. И это не столько меняло ситуацию и их образ жизни, сколько обостряло внимание, подчиняло себе реакции, заставляло быть в тонусе, хотя… «Хотя – это еще неизвестно, кому теперь надо быть в тонусе!» – изогнула губы в недоброй улыбке Оля, держа одной рукой маленькую ручку Яси, а другой нажимая кнопку лифта.
Когда они вышли из подъезда, Оля надела темные очки и осторожно огляделась
Вдруг девушка увидела, что от толстого дерева отошел мужчина, сделал несколько шагов в ее сторону и нерешительно замер. Оля узнала недавнего знакомца, сдержала улыбку, наклонилась, подняла Ясю на руки и пошла вперед.
– Оля, добрый день. Вы меня узнали? Мы вчера с вами…
– Потусовались в застрявшем лифте.
– Да. Глупая какая-то ситуация была…
– Не напрягайтесь. Лифты работают, все живы-здоровы, жизнь продолжается, – сказала Оля, еще раз внимательно осмотрев через очки двор.
– Оля, это опять Лев? – вдруг оживилась Яся.
– Да, это я, – отозвался на вопрос девочки Левушка и коснулся маленьких пальчиков ее руки, протянутой к нему.
Он заглянул в глаза девочке – они ничем не отличались от глаз других детей, разве что казалось, что смотрит ребенок не на него, а куда-то мимо, нефиксированно-далеко, словно задумавшись. Он сделал еще полшага навстречу, и Яся скользнула пальчиками от его виска к подбородку и удивилась, почувствовав не гладкую кожу, а небритую щетину. Она нахмурила брови, взяла Левушку обеими руками за щеки и задумалась.
– Оля, вы гулять вышли? Можно я немного пройду с вами? Я хотел что-то рассказать, поделиться. Не знаю, вряд ли вы чем-то поможете, просто так случилось, что вчера мы застряли в лифте… А еще я подумал, вдруг смогу вам быть чем-то полезен?
Левушка был не слишком убедительным и даже немного смешным в своей попытке объяснить, почему он сегодня поджидал их возле дома. Яся все еще держала его за щеки, а он все говорил, наклонив лицо к девочке и не глядя на Олю.
– Собственно, мы шли в парк, там есть детская площадка, качели и бювет с колонкой – Яся любит там мыть руки и умываться. Ну, пойдемте вместе, – пожала плечами Оля, сама удивившись, потому что никогда не заводила разговоров с посторонними людьми, тем более – с мужчинами, ведь она чувствовала себя не нянькой при Оле, а ее телохранителем. Но новый знакомый вызывал у нее скорее улыбку, чем тревогу.
Левушка хотел было предложить помощь – взять ребенка на руки, но опять вспомнил вчерашний блеск ножа и промолчал. По дороге он довольно путано рассказал историю о «волшебном» ключе, о том, как они с другом заказали с утра еще один, а потом решили подкачать себе адреналина. Поведал об их дурацком плане, напомнил, как он застрял в лифте с Олей, а потом, потрясенный Ясиной проблемой, решил, что их затея была полной ерундой, и пошел обратно. Рассказал также, что очень взволнован и не знает, что именно случилось с его другом в соседнем подъезде, потому что только успел увидеть, как менты заталкивали его в машину вместе с каким-то чемоданом. Левушка не скрывал отчаяния и удивления, потому что знал друга давно и никак не мог допустить мысли о том, что тот мог посягнуть на чужое и так по-глупому загреметь за решетку.