Ключи от дворца
Шрифт:
— А мне прислал еще с Одера. Похвалился, майором стал. Василий — тот и вовсе молчун. Я, правда, им тоже раз в месяц. Да ведь, сама понимаешь, главная забота не обо мне.
Оставшись одна, Валя рассматривала фотографии на стене — небогатую, прерывающуюся большими интервалами хронологию семьи, в которую она теперь входила. Команда бронепоезда «Смерть Деникину», но среди красноармейцев, расположившихся на ступеньках броневагона, из-за давности снимка уже трудно было различить Осташко-отца… Выпуск нагоровского горпромуча… Алексей, как самый высокий, в третьем, последнем, ряду, сразу узнала его, большелобого, с вытянутой шеей… И еще один выпуск — Высшая школа профдвижения… Он почти не изменился, те же широко раскрытые, изумленные глаза. А вот и поздний, пожалуй
Однако что же она ротозействует? Посторонняя здесь? Случайно нагрянувшая гостья? Поспешила на кухню и, увидев, что Игнат Кузьмич собрался чистить картошку, смущенная своим опозданием, спохватилась, не позволила ему взяться за нож…
Разрумянившаяся, похорошевшая Валя совсем по-свойски распоряжалась за обеденным столом, Игнат Кузьмич, тронутый ее обходительным вниманием и умелостью, не выдержал, спросил:
— Так вы с Алексеем какие планы составили? Где думаете обосноваться? В Нагоровке или другие места на примете?
Прямота вопроса взывала к такой же прямоте ответа, и Вале вспомнилась Вологда, где они впервые робко пытались вообразить себе свою совместную послевоенную судьбу, вспомнились письма, десятки полученных и написанных писем с их надеждами и обещаниями.
— А разве не примете нас, Игнат Кузьмич, не потеснитесь? — улыбнулась она.
Ему сразу стало легче.
— А что мне тесниться? Василий — тот в кадрах небось и останется. Снова будет и Танюшку, и внучку по военным городкам таскать. А здесь — все ваше…
Игнат Кузьмич встал, подошел к репродуктору, повернул регулятор громкости.
Диктор читал оперативную сводку Совинформбюро, перечислял занятые города, захваченные самолеты и орудия — и вдруг деловито-будничный, пожалуй даже суховатый и поспешный, голос его замедлился, налился торжествующим тембром:
— Войска фронта, продолжая вести уличные бои в центре города, овладели зданием германского рейхстага, на котором водрузили Знамя Победы…
Замерев, с напряженными, побледневшими от радостного волнения лицами, они слушали Москву, и вдруг губы Вали непроизвольно дрогнули, она разрыдалась:
— Вот и все, папа, вот и все!..
11
Батальон Фещука тридцатого апреля занял Голитц — одно из западных предместий немецкой столицы. Уже давно не стало нужды в дорожных указателях, теперь их заменял простой солдатский глазомер. Впервые за все годы войны боевые порядки батальона развернулись фронтом на восток, и теперь на востоке, рукой подать, громоздились захлестнутые петлей окружения центральные районы Берлина, и солнце, поднявшееся из-за Одера, так и не в силах было пробиться, рассеять окутавшую их темно-сизую мглу. В этой застилавшей горизонт пелене, цветом своим сходной с мутно-темной пленкой рентгеновских снимков, тенями проступали искривленные железобетонные ребра фабричных и административных зданий, глубокие каверны в их омертвелых стенах, саженные позвонки обнаженных огнем этажных перекрытий.
Уже невозможно стало выделить и отличить какие-либо отдельные выстрелы и даже залпы. Слышалось только громыхание двух батарей, которые вели огонь по развилке дорог в районе Шпандау.
Батальон со скоротечными боями и стычками продвинулся меж двух лесных озер, расположенных почти в городской зоне, и здесь получил приказ закрепиться.
— И не теряйте соприкосновения, прощупывайте разведкой, — беспокойно и горячо клокотал в телефонной трубке требовательный голос Каретникова. — Соседей видите? Стыки, стыки! Не забывайте. А где связные отсыпаются? Проверить.
— Не забываем, связные будут, так точно, — отозвался Фещук и
Но Фещук и Осташко знали, что некоторая противоречивость приказов вызывалась противоречивостью самой обстановки, в которой здесь, в западных пригородах Берлина, приходилось им действовать.
Переднего края в его обычном, уставном понимании давно не стало. После ожесточенных, лоб в лоб, боев у Гросс-Барнима и Врицена дивизия в составе сорок седьмой армии пошла в обход Берлина с северо-запада. И это быстрое фланговое движение наших войск, полностью отсекающее Берлин от всех питающих его из глубины Германии коммуникаций, явилось для фашистского командования совершенно непредугаданным. Каких-либо заранее подготовленных долговременных укреплений здесь не оказалось. Появления наших войск тут, за спиной столичного гарнизона, не ждали. Сдерживая наступление, вступали в бои дислоцированные в пригородной зоне редкие запасные части, подразделения фольксштурма да поспешно брошенные навстречу подвижные отряды эсэсовцев. Полк Каретникова, действуя на внутреннем обводе окружения, теснил их все дальше, загонял в тот гигантский, кипящий уличными боями котел, каким стал к этому времени Берлин. И главной заботой Каретникова в предвидении всех возможных осложнений было — во что бы то ни стало удержать на своем участке стенку этого котла. Это и диктовало его распоряжения: закрепляться там, где продвинулись, не терять соприкосновения, прощупывать разведкой.
Вечерело. Выставили боевое охранение. Хоть и по-прежнему настороженная, могущая внезапно оборваться тревогой, все-таки наступила какая-то кратковременная пауза. Осташко и Золотарев впервые после форсирования Одера созвали парторгов рот. Собрались на берегу озера. Было необычно и странно видеть здесь, поблизости от бушевавших над Берлином смерчей, старательно хранимый дачный уют. На отмели пестрел длинный ряд окрашенных в разные цвета прогулочных лодок. Неужели их владельцы настолько верили бахвальству Геббельса, что не намеревались лишиться радостей загородного отдыха и в эту весну? Подновленная, недавно окрашенная, голубела вышка для прыжков в воду; и летнее кафе, рядом с которым желтел песок площадок для гольфа и крокета. Подошедший Солодовников смотрел на все это угрюмо, осуждающе, как на дикарскую непристойность. И Алексей, перехватив его мрачный, злой взгляд, посочувствовал старшему сержанту. Уже во время весеннего наступления нагнало Солодовникова письмо из дому с новой тяжелой вестью: в мартовских боях где-то в Чехословакии погиб Дмитрий… Четвертый из девяти братьев. Льется, льется кровь… И нестерпимо для сердца было видеть на земле врага это дачное благоденствие…
Золотарев, присаживаясь на днище опрокинутой лодки, шутливо стукнул по ней носком сапога.
— Может, это уже для нас старались, товарищ майор? Смотрите, какой порядок навели! Хоть и незваные гости, а встречают…
— Встречают? Чем? Забыл, как позавчера чуть башку не оторвали!..
Позавчера, когда роты двигались на самоходках по шоссе, их головную машину внезапно из-за садовой ограды обстреляли фаустпатронами, подбили одну машину. Такие удары исподтишка, из засад, из укрытий, гитлеровцы наносили на всех путях своего отхода. Собирались они дать бой здесь, у озер: на прибрежном песке валялись брошенные фаустпатроны — их не успели пустить в ход.
Солодовников шевельнул ногой снаряд, похожий на выкинутую волной большеголовую хищную рыбину.
— И в самом деле, подлая штуковина. Неужели это про нее Гитлер брехал, что, мол, есть тайное оружие? Все же после Орла кое-что намозговали…
— Э, про что заговорил, — усмехнулся Золотарев. — После Орла и у нас сколько прибавилось! Вон как лихо бреют под заход солнышка…
Слева, из-за пилонов поставленной перед въездом в город и сейчас полуразрушенной арки, с нарастающим ревом моторов понеслись в багровое марево штурмовики — их пушечные выстрелы и разрывы сброшенных бомб поглотил все тот же несмолкаемый гул.