Ключи от дворца
Шрифт:
Высоко в небе, направляясь в сторону Вислы, шли наши бомбардировщики. Поднявшиеся с аэродрома истребители прикрытия то появлялись, то исчезали в просветах меж облаками, то вываливались оттуда, оберегающе пристраивались справа и слева от бомбардировщиков — верткие, юркие, в прихотливых виражах подставляющие солнцу плоскости крыльев. В металлический низкий гул отяжеленных бомбовым грузом пикировщиков теперь вплелось дружелюбное удовлетворенное урчание. Алексей, вначале было следивший за самолетом Василия, уже не мог отличить его от других. В первые четверть часа он со всей внушенной ему братом уверенностью в скором его возвращении не допускал и в мыслях ничего, что могло затенить, омрачить этот день.
Облегченные бомбардировщики качнули над аэродромом крыльями и полетели дальше, домой. Один за другим стали заходить на посадку истребители. Все или не все? Одна из машин, сверкая лопастями бешено вращавшегося пропеллера, приблизилась к Алексею, развернулась. За стеклом колпака — Василий…
— Дождался? — проговорил он, шаткой походкой подходя к Алексею и отирая рукавом лицо.
Василий не хотел, чтобы брат заметил его изнеможение, но выдавали покрасневшие от чрезмерного напряжения глаза, пятна на лице и губы — прикушенные, наверное, в секунды навалившейся на тело перегрузки. Он заставил себя улыбнуться:
— Огрызаются, сволочи! Ведомого чуть не потерял, тезку своего. Подбили. Но молодец, все-таки дотянул до своих… сел около Рембертува…
— Так вы что, на Варшаву летали?
— Нет, там сейчас нам делать нечего, одни камни… Чем могли, старались помочь… Ну да сам знаешь, что с Варшавой произошло… Сейчас бомбили западней… Эх, Алешка, вот теперь только и выпить нам… Дай чуток отдышусь… Ты, я думаю, не спешишь? Сам себе хозяин?
— Ну, положим, хозяев надо мной полно, — сказал Алексей, посмотрев на часы. — Да по такой причине и прогул позволителен.
Они расположились у одного из стожков, стоявших за чертой аэродрома. Авиационный замполит верно сказал, что летчики не нищие. Василий принес из землянки флягу спирта, шпиг, несколько луковиц, консервы; ни к чему была плитка шоколада, но он положил на разостланную под стожком плащ-палатку и ее как свидетельство житейского благополучия и изобилия.
— А что у тебя получилось с Зиной, Алешка? Я ведь так и не знаю… — спросил Василий, после того как они уже выпили и показалось, что можно коснуться этой щекотливой темы.
Алексей насупился:
— Ох, не хочется о ней и говорить…
— А ведь она была как будто неглупая… Голова неплохо работала.
— Что с того, коль не в ту сторону, — обронил Алексей и взмолился: — Давай, Вася, о другом.
— О другом или о другой?
— Да уж монахом оставаться не собираюсь…
Алексей рассказал брату о Вале.
— Что ж, думаю, что это настоящее… — заключил, выслушав, Василий. — Эх, и закатим свадьбу!.. Зашумит наша Первомайская… Кстати, Алеша, я так и не понял, почему батько оказался в другой хате, чем ему наша не понравилась?..
— Сейчас вернулся, а тогда выжили его оттуда, попросту выгнали…
— Кто посмел? При немцах, что ли?
— Нашлась сволочь из своих… Серебрянский, сосед… Ты его должен помнить…
— Федька?
— Да, полицаем служил, потом к власовцам
— Ну не жить ему на белом свете… такому гаду… На свой народ замахнуться!..
Лицо Василия потемнело, меж бровями взбугрились и сдвинулись жесткие складки. А перед глазами Алексея встала жаркая, перекопанная траншеями степь под Орлом, курган, Серебрянский… Вдвойне ненавистная на его плечах серо-зеленая куртка… Судорожно дергающееся плечо… Рассказать Василию или не рассказать? Сдержался. Человеческое сердце порой выносит такой приговор, при котором бледнеют, оказываются лишними слова…
Всего было вдоволь в этой встрече братьев. И радости, и горечи, и тоскливых дум… что вот они расстаются, а когда снова увидятся, да и увидятся ли?
Василий провожал Алексея до шоссе. В сторону Минск-Мазовецка к пылающему над его костелами заходившему солнцу прошли амфибии. За ними потянулись платформы со взваленными на них понтонами. Подходила к Висле какая-то инженерно-техническая бригада. Голосовать бесполезно. Надо подождать какой-либо одиночной полуторки. Та всегда подхватит.
Алексей раскрыл планшет с картой, стал показывать, как разыскать его часть.
— Вот смотри, лесом, лесом прямо на Яблонно-Легионово… Не доезжая, увидишь указку — хозяйство Фещука.
— Понятно. Дорога знакомая. Там у нас неподалеку запасной аэродром.
Хлопая на ветру брезентом, который прикрывал какую-то поклажу, ехала полуторка. Место рядом с водителем свободно. Алексей поднял руку.
8
Но батальон Фещука недолго стоял в Яблонно-Легионово. После того как дивизия была выведена в резерв командующего сорок седьмой армией, надолго переместились в тыл. Правда, и здесь, в десятке километров от переднего края, не забывалось, что он не так уж отдален. Немцы догадывались о сосредоточении и передвижении войск перед их предмостными укреплениями и изо дня в день вели по ним редкий, однако изрядно беспокоивший и чувствительный огонь. На маленькие городки междуречья — Радзымин, Воломин, Зеленка, Непорент, стоявшие у перекрестков железных и шоссейных дорог, внезапно словно низвергались с неба многотонные болванки, снаряды рвались с громовой, оглушающей силой. Что это — крепостные орудия, завислянских фронтов? Или, возможно, немцы подвезли на платформе какую-то сверхдальнобойную пушку? Говорили и то и другое. Высказывалось даже предположение, что гитлеровцы применили «Фау», вроде тех, что обстреливали Лондон.
Под такой внезапный огневой налет попал ночью медсанбат дивизии. Разрывом первого снаряда тяжело ранило врача и двух санитаров. Когда их положили на операционные столы, палатку накрыл второй снаряд. Погибли и хирург, и те, кто вначале был только ранен. Все это произошло в Черных Стругах, там же, где стоял батальон. Метц попросил Фещука выделить взвод красноармейцев, чтобы отдать погибшим воинские почести. Прибыл и дивизионный оркестр. В первый раз за годы войны Алексей видел во всей полноте торжественно-скорбный ритуал, каким полагается окружить смерть близких. А ведь сколько их похоронено на его глазах за эти годы?! Не хватило бы и оркестров, чтобы проводить всех в последний путь. Но в наступлении не задерживаются у могил…
Когда Алексей узнал о трагедии в медсанбате, он невольно подумал о Султановой… Неужели и она? Но Метц назвал фамилии, ему незнакомые. Оба врача — муж и жена — присланы уже после форсирования Западного Буга из армейской роты усиления. А на похоронах он увидел Султанову, шагавшую за одним из гробов с красной подушечкой, на которой лежал орден. Та же командирская осанка, только лицо постарело… Процессия растянулась едва ли не на все Черные Струги. Замыкали ее польки. Наверное, они, слушая похоронный марш Шопена, думали о своем горе, о своих утратах.