Клятва воина
Шрифт:
Гар повернула голову, чтобы поймать мой взгляд.
– Рост этого дерева расскажет нам о здоровье и нраве ребенка. А его листья будут использованы для предсказаний.
Я кивнул, не собираясь признаваться, что редко слышал нечто, столь же неправдоподобное.
Ляо снова пошевелилась и, когда Шек Кул вытер руки о полотенце, поданное управляющим, шагнула вперед. Шепот удивления пробежал среди собравшихся, и Ляо вскинула подбородок – истинная жена воеводы.
– О муж мой, так же как ты исполняешь свой долг, чтобы защитить нашего нового сына,
Ее ясный голос отразился от высоких каменных стен, и Каеска тотчас подняла голову. Ее расширенные глаза застыли в безжалостном свете луны – она в ужасе уставилась на Ляо.
– Я обвиняю Каеску Данак в подкупе колдовства для продвижения ее планов убить нашего сына и вернуть ей статус Первой жены с ребенком, рожденным колдовством.
В голосе Ляо не было торжества, не было ничего из ее утреннего ликования, только одно неумолимое звучание правды. Все вокруг нас разом ахнули и испуганно зашептались.
Шек Кул поднял руку. Воцарилась мертвая тишина.
– Преступление, в котором ты обвиняешь, карается смертью. – Он обращался непосредственно к Ляо, словно она была тут одна. – Каково твое доказательство?
Ляо указала за свое плечо.
– Слово моего личного раба.
Все взоры устремились на меня, и я стоял, неподвижный, бесстрастный, а сам лихорадочно ждал, что будет дальше.
Воевода посмотрел на Каеску, потом изучающе – на меня. Все кругом затаили дыхание.
– Я выслушаю это дело завтра на закате солнца, – объявил он, бросив наконец полотенце Гривалу.
Едва Шек Кул вернулся во дворец, как толпа загалдела. Ляо пошла впереди меня обратно к лестнице, а я изо всех сил старался держать Каеску в поле зрения. Это было совсем не то, чего я ожидал.
– А что с Каеской? – Я огляделся, тщетно выискивая стражников или домашних рабов. – Где ее будут держать? Где темница воеводы?
Остановясь на ступеньке, Ляо повернулась и посмотрела на меня сверху вниз.
– Каеску никуда не заточат. – В ее тоне слышалось недоумение. – Домашняя Стража будет начеку, этого хватит, чтобы удержать ее от любых глупостей.
– Почему же нет? – горячился я. – О чем Шек Кул думает? Теперь она знает, что ее раскусили, и у нее впереди вся ночь и весь день, чтобы сотворить любое зло, какое она пожелает!
– Но не в то время, когда все глаза следят за ней, зная, что она обвинена, – к моему удивлению, заметил Сезарр. – И Шек Кул выслушает это дело как можно скорее, в самом начале дня, следующего за обвинением.
Ну конечно, одной из многих особенностей алдабрешской жизни является то, что они измеряют день от заката до заката.
– Даже самый презренный раб имеет право знать, в чем его обвиняют, и подготовиться к защите, – сурово сказала Ляо. – По крайней мере на островах.
– Может, она решится сбежать? – задумчиво предположила Гар. – Так было бы лучше.
С моей точки зрения – нет. Поднимаясь за Ляо по лестнице, я шепотом выругался.
– Как проходит суд? У вас есть адвокаты, говорящие за вас? Кто-нибудь станет доказывать невиновность Каески? И что ты хочешь, чтобы я сказал?
– Алдабрешское правосудие быстрое и верное, – не раздумывая ответила Ляо. – Шек Кул вызовет тебя, ты встанешь перед ним и расскажешь то, что знаешь. Каеска будет отвечать, и ты можешь оспаривать детали, если нужно. Шек Кул будет слушать, сколько пожелает, а затем вынесет свой приговор. Мы не прячемся за заступниками и состязанием, как жители материка. Истина – это не какая-то падаль, чтобы стервятники выклевывали из нее лучшие куски.
Надо бы это запомнить и использовать как-нибудь против Мисталя. Итак, насколько я понял, этот суд будет иметь всю законность тюремных разборок. Остается уповать на то, что легендарная кровожадность алдабрешцев одержит верх и Каеску все же казнят.
– А как насчет рыб и птиц? Когда ты расскажешь о них Шек Кулу?
– Никогда, и ты тоже будешь молчать. – Ляо мстительным толчком распахнула дверь спальни. – Каеска станет все отрицать, а когда мы признаем факт смертей, может остаться подозрение, что это было истинное предзнаменование.
И если никто не упоминает ящерицу, сидящую посреди обеденного стола, ее, видимо, тоже не существует.
– Я также не хочу, чтобы ты упоминал об их нападении, ибо свидетелей не было, – продолжала Ляо. – Иначе они воспользуются этим и будут доказывать, что между тобою и чужеземцем существует личный конфликт, а твои обвинения – просто злобная клевета.
Взмахом руки Ляо закончила обсуждение, приготовилась, как обычно, ко сну и вскоре уже храпела с завидной безмятежностью. Я лежал на своем тюфяке, держа под рукой обнаженный меч, но спать не мог, мои уши ловили каждый шорох, пока долгая ночь сгущалась, темнела, а после светлела, переходя в день.
Я стоял на балконе, глядя, как солнце разливает золотое обещание нового восхода по темно-зеленым склонам горы, когда услышал сзади шорох. Я подавил зевок и обернулся. Ляо выбиралась из шелкового кокона одеял – глаза сонные, лицо по-девичьи мягкое. Как только ее взгляд остановился на мне, лицо ее стало суровым.
– Ты выглядишь ужасно! – Ляо отбросила одеяла. – Всю ночь не спал?
– Я знаю, что задумала Каеска. Я уже имел дело с этими погаными эльетиммами. – Изнурение ударило меня с хлесткостью пощечины, когда пришлось снова говорить и думать. – Я не собирался позволить ей тихо подкрасться и перерезать нам горло среди ночи!
– Что за нелепость, – с презрением молвила Ляо, натягивая старую малиновую тунику.
Не будь я таким утомленным, я бы нашел какой-нибудь колкий ответ, но сил хватило лишь на то, чтобы нахмурить брови.