Клятва разведчика
Шрифт:
Всем этим бредом мне, тем не менее, удалось обратить на себя самое пристальное внимание, причём вполне добродушное. Вокруг начали собираться солдаты и младшие офицеры, переговариваясь, посмеиваясь и удивлённо меня оглядывая. Я рванул дальше, развивая свою мысль:
— Дас ист труппа, — я широким жестом указал на подошедших мальчишек и Юльку. — Цвай кнабе акробатен унд мэдхен певица… — я почесал затылок и под общий смех выставил палец: — Короче эта мэдхен поёт во. Зонг во. С вашего разрешения, мы начинаем.
Кажется, до немцев дошло, что мы собираемся делать и что мы не просто юные попрошайки, каких они, наверное, повидали
Женька и Сашка, которые тем временем успели раздеться до трусов, вышли на мгновенно расчистившееся место.
Не хочу сказать, что это был уровень Госцирка РФ. Но парни вполне прилично кувыркались, ходили на руках, работали в паре и всё такое прочее. Немцы одобрительно хлопали и свистели. Вообще на войне развлечений мало и люди с энтузиазмом воспринимают даже такие вещи, на которые не стали бы в мирное время и смотреть. Я стоял в сторонке и видел, что Ромка шляется у паровоза, из кабины которого высовываются машинист с кочегаром. Оба немцы… Часовой там стоял тоже, не сходил с места, хотя и посматривал в нашу сторону. Лады…
Когда пацаны стали мокрыми от пота и запыхались, я снова взял инициативу в свои руки и опять принялся бредить:
— Либер зольдетн, дас ист дойчес зонг «Лили Марлен», но по-руссиш. Ферштейн? Короче, презент фюр зольдатен от Руссланд фольк. Э… Кто-нибудь ферштеен руссиш? — реакцией был смех, отрицательные выкрики, качание головами, и я под нос себе буркнул: — Ну и хорошо, слава богу… Это зер шлехт, но зонг «Лили Марлен» аллес зольдатен знают. Начинаем. Форвертс!
Женька, добравшийся до гармошки, висевшей на боку одного из немцев, заиграл на ней, а Юлька, сложив руки на животе, тонким, но мелодичным голосом запела на хорошо известный немцам мотив:
Друг мой, если ты Вернёшься из России — Не забудь свою башку Под мышкой принести — Тирьям-та-там! Прихвати мою Оторванную ногу — Я её оставил где-то На русских полях — Тирьям-та-та!..Солдаты вскоре начали подпевать. Среди собравшихся наших — а их было довольно много, хоть и держались они в отдалении и вели себя тихо — воцарилось офигело-испуганное молчание. Вообще-то такое дело с нашей стороны было вопиющей наглостью — стоило хоть одному из немцев понять пару слов — и капут не только нам, но и делу, что главное. Но удержаться мы не могли… Я бы, может, и смог бы, но парням и Юльке была нужна разрядка за то, что они вынуждены были выламываться перед врагами.
Друг мой, если ты,— пела Юлька голоском примерной сиротки, -
Фюрера там встретишь — Передай ему от нас Ты с кладбища привет — Тирьям-та-там! Пусть он крест— Пст, — Сашка подтолкнул меня локтем. Я обратил внимание, как из толпы наших быстренько выбирается какой-то озирающийся мужичонка в надвинутой на глаза кепке. На нём было прямо написано большими буквами: «ИХЬ БИН ПРОВОКАТОР».
— Понял, — шепнул я и быстрым шагом обогнув зрителей, перехватил мужичка возле вагона. Он споткнулся, моргнул и остановился. Я, опершись на стенку вагона возле его головы (я был выше его), тихо и спокойно сказал, глядя в сторону: — Попробуешь пасть разинуть — убью. Ясно?
— Ясно, — он икнул. — Я это. Я до ветру хотел.
— Иди обратно, — посоветовал я. — В первый ряд. Хлопай погромче. Я посмотрю. Если мне не понравится, как хлопаешь, стоишь, смотришь или хотя бы дышишь — считай, что Советская Власть тобой недовольна. А это чего значит?
— Заслуженную кару! — мужичок оказался догадливым, как и все паскуды.
— Умница, — кивнул я. — Пошли. Штаны потом застираешь.
— «Катюшю», битте, битте! — загомонили тем временем немцы. Юлька покусала губу и кивнула Женьке:
— Давай, — и запела, вытянув руки по швам, про яблони и груши. И про всё остальное — тоже. А я видел, что наши слушают не так, как немцы. Для них эта песня — тем более, сочетании с предыдущей! — была напоминанием о… ясно? И ещё я видел, что часовой отвлёкся-таки. А Ромка нырнул за паровоз. Отлично…
Женька начал показывать карточные фокусы с потрёпанной порнографической колодой, которую ему сунули. В принципе, можно было отваливать, но это вызвало бы подозрения. Слава богу, составу дали отправление…
…Мужичка я перехватил за угольным терриконом. Он опять наткнулся на меня, как в первый раз.
— Ну и куда ты опять спешишь? — ласково спросил я. — Мы ещё не уходим.
— Мне же работать надо… — сглотнул он. — Я ни слова… христом-богом…
— Бога не трогай, — сказал я, взяв его за ворот. — Ты себе бога уже нашёл. И зовут его не Христос. Запомни. Я стою и смотрю. А ты пойдёшь работать. И если нам помешают зарабатывать на хлеб, то тебя не спасёт даже наша смерть. Иди, родимый. И помни мою несказанную доброту…
…До полудня мы обработали ещё один эшелон с пехотой и состав с чем-то под брезентом. Во втором случае появилась-таки железнодорожная охрана, чтобы распереть нас (не как диверсантов, а просто как бродяжек), но ехавшие в сопровождении солдаты подняли рёв и развернули жэдэшников обратно. Когда этот эшелон отошёл, Сашка сказал:
— Штурмовые орудия везут. Петлицы зелёные с розовой окантовкой и розовыми просветами в катушках…
— И под брезент заглядывать не надо, — усмехнулась Юлька.
К сожалению, мы не свалили, а решили, что для чётного числа обработаем четвёртый состав, который должен был придти вот-вот. Агентура не ошиблась. Состав пришёл.
И привёз маршевый батальон эсэсовцев в дивизию «Полицай». Мы поняли, что лажанулись, как раз когда они уже посыпались на перрон и смываться было поздно. Молодые здоровые мужики вообще-то восприняли наше выступление как должное. Именно как должное, а не просто как неожиданное развлечение, и это было не слишком-то приятно. А самое главное, что часовой, ублюдок, не ворохнулся даже возле тендера.