Клуб «Везувий»

Огромное спасибо Йэну Бассу, Джону Джэрродду (который воспламенил первого Люцифера), Клэйтону Хикмэну, Дэррену Нэшу и моему редактору Бену Боллу – почетному английскому джентльмену.

Я всегда был отвратным знатоком человеческих душ. Это мое самое очаровательное достоинство.

Какое же, стало

быть, суждение мог я вынести о достопочтенном Эверарде Льстиве, чье изображение я воссоздавал на холсте в своей студии знойным июльским вечером?

Представительный мужчина за шестьдесят, с телосложением боксера; состояние сколотил на алмазных копях Кейпа. Закат своей жизни, как он сам сказал во время нашего второго сеанса – когда клиент начинает потихоньку оттаивать, – собирался посвятить исключительно удовольствиям, в основном – в игорных домах более теплых и фривольных областей Европы. Портрет, по его мнению (и в его отсутствие), – самое то, чтобы висеть над огромным баронским камином в огромной баронской усадьбе, на которую он только что потратил сто тысяч.

Необходимо отметить, что Льстивы отнюдь не в числе старейших и благороднейших семейств Королевства. Всего в одном поколении от достопочтенного Эверарда располагался менее чем достопочтенный Джералд, который более или менее преуспел в производстве кожаных бандажей для больших пальцев. Сын и наследник добился большего, и теперь он собирался добавить к титулу (как бы) и гербу (фальшивому), который спешно делали на другом конце города, свой новый портрет. Это, как он сообщил мне с хриплым кудахтаньем, создаст необходимый дух старины. А если моя мазня окажется стоящей (это обидно),возможно, мне даже будет интересно изготовить несколько тщательно состаренных холстов, изображающих его предков?

Льстив по своей привычке постоянно моргал, одно веко задерживалось на стеклянном (левом) глазу с нефритовой радужкой, пока я позволял себе представлять, как он вваливается в студию в камзоле и чулках – все во имя семейной чести.

Он неприятно покашлял, прочищая горло, и я понял, что он обращается ко мне. Я вынырнул из своих фантазий и выглянул из-за холста. Мне говорили, что выглядываю я недурствено.

– Прошу прощения, я был поглощен изящными изгибами вашей ушной раковины.

– Я предложил вам отобедать, сэр, – сказал Льстив, доставая из жилетного кармана часы. – Чтобы отпраздновать успешное завершение моего портрета.

– Я буду в восторге, – солгал я. – Но считаю своим долгом предупредить, что испытываю необъяснимый ужас перед артишоками.

Смахнув на пыльный пол хлопья краски, достопочтенный Эверард Льстив поднялся с кресла якобы эпохи Людовика XV, в которое я его усадил.

– Тогда можно пойти в мой клуб, – предложил он, отряхивая рукав сюртука. – Или у вас на примете есть что-то для артистических натур?

Я поднялся и провел длинной костлявой рукой по волосам. У меня действительнодлинные, белые, костлявые руки, не буду отрицать, но вполне изящные. Сюртук и лицо – в пятнах краски; я пожал плечами.

– В самом деле, есть, – сказал я. – Очаровательное заведеньице

на Роузбери-авеню. Возвращайтесь в восемь, и мы поедем. – Сказав это, я неожиданно повернул мольберт на скрипучих колесах, подставив портрет лучам золотого света, льющимся сквозь стеклянный потолок. – Узрите! Ваше бессмертие!

Скрипнув дорогими башмаками, Льстив сделал шаг вперед и вправил довольно-таки бесполезный монокль в стеклянный глаз. Нахмурился и, скорчив гримасу, покачал головой.

– Полагаю, обычно получаешь то, за что платишь, а, мистер Бокс?

Меня зовут Люцифер Бокс, но я готов вообразить, что вы это уже знаете. Не важно, станут эти записки основой моих мемуаров или же их нашли завернутыми в клеенку на дне сливного– бачка через много лет после моей смерти, – я не сомневаюсь, что в тот момент, когда вы это читаете, я уже стал жутко знаменит.

Я вручил Льстиву его мягкие лайковые перчатки с максимально позволительной бесцеремонностью.

– Вам не нравится?

Старый дурак пожал плечами:

– Я просто не уверен, что это слишком уж похоже на меня.

Я помог ему надеть пальто.

– Напротив, сэр. Я вполне уверен, что смог уловить образ.

И выдал ему улыбку, которую мои друзья называют – вполне справедливо – улыбкой Люцифера.

Ах! Летний Лондон! Адский,как назовет его любой местный житель. Даже в первые невинные годы нового века он смердел нагревшимися на солнце экскрементами. Так что когда мы со Льстивом вошли в выбранное мною обеденное заведение, мы оба закрывали рты носовыми платками. Заведение было удручающе немодным, но безыскусность белых панелей в свете заходящего солнца могла считаться достойной Вермеера. Не мной, как вы понимаете. Ловушка для мух лениво вращалась над камином, желто-черная, как комок ушной серы.

Владелицей и управляющей этого места, сообщил я Льстиву, является женщина по имени Далила, дочь которой я когда-то писал – в качестве одолжения.

– Не самая, быть может, симпатичная особа, – признался я, когда мы уселись за стол. – Изнурительная болезнь лишила ее обеих рук, и их заменили деревянными. И – ох, все ее маленькие ножки были в ужасных железных кольцах. – Я в отчаянии покачал головой. – Отец сказал, что ее следовало бросить на произвол судьбы сразу после рождения.

– Как можно? – воскликнул Льстив.

– Еще как. Но мать любила свою дорогую малютку. Когда я пришел рисовать ее, я сделал все, что было в моих силах, чтобы Ида выглядела ангелочком. Довольно пророчески. Хотя выяснилось, что отваги ей достало.

Льстив вытер суп с розоватых губ. Он был сентиментальным викторианцем, так что на его уцелевший глаз навернулась слеза. Скорее всего, смерть Маленькой Нелл [1] была для него слаще материнского молока.