Клуб «Криптоамнезия»

Брейсвелл Майкл

Меня поражает его вместимость: всего-то семь миль из конца в конец, но тем не менее место под новые предприятия здесь найдется и всегда есть кусочек пространства для заходящего солнца. На рассвете, когда солнечные лучи начинают нагревать цементную смесь, новые застройки по периметру Сити отливают приглушенным бронзовым блеском. В местах, где не выживет ничего, кроме самого нового – наглого, самоуверенного, потеснившего прежних, не столь откровенно напористых арендаторов, задуманного в Чикаго, профинансированного в Персидском заливе, разработанного дизайнерами в Италии и находящегося во владении анонимного британского предпринимателя. Скоро здесь будет офис некоей Консультативной службы по промежуточным технологиям. Как раз по соседству с Бюро финансов и инвестиций (Лихтенштейн). Обладать такой властью, такой силой невнятной неясности при столь грандиозных административных постройках, головокружительных башнях на фоне пустынного горизонта и не иметь четкого представления

даже о том, в какой области предпринимательства подвизается твоя компания, вообще не заботиться о зримой наружности, а просто играть с новыми скульптурными формами, возникающими словно сами собой при движении тектонических плит изменчивых ценностей абстрактного денежного обращения, – может, это и есть настоящая жизнь. Впрочем, блуждания под сенью Мэншн-Хауса [8] не избавляют меня от настойчивого беспокойства. Я как-то не проникаюсь блаженным покоем тихого вечера у реки. Самое худшее уже случилось, и теперь я пытаюсь во всем разобраться.

8

Мэншн-Хаус (Mansion House) – официальная резиденция лорд-мэра лондонского Сити.

Однажды я возвращался домой через Вест-Энд: мимо Мраморной арки возле Уголка ораторов в Гайд-парке и дальше к Мейфэйру – по старому маршруту вдоль мясных ресторанчиков. Время летело на почти запредельной скорости. Я уже не выдерживал этот темп. Теперь у меня было новое заданное направление: к тому моменту во времени, когда я приду на вечеринку к Арчеру и, может быть, встречу там Лайзу, – вот что меня подгоняло и пробуждало во мне надежду. Это был мой свет в окошке, алый отблеск на темном стекле. Настало время обеденного перерыва. Толпы офисных служащих в безобидных синих плащах расступались, давая мне дорогу. В воздухе носились споры лихорадочной деловой активности. Мне было весело. Проходя мимо баров, я пинал кучи мусора, сваленные на улице. Заходил в магазины, покупал себе всякую приятную ерунду.

А потом – неожиданно, без причины – настроение упало. Я не почувствовал никакого надлома, просто вдруг стало тоскливо. Как будто лопнул воздушный шарик. Зачем я купил эти цветы? И бутылку Remy Martin? Почему я поверил, пусть даже на долю секунды, что весна непременно поможет мне вновь обрести понимание? Я кое-как доковылял до станции Грин-парк. От одной только мысли о том, чтобы и дальше идти пешком, мне сделалось плохо, потому что прогулки пешком – занятие утомительное, а у меня просто не было сил. Это действительно страшно, когда иллюзия цели заставляет тебя мчаться вперед на предельной скорости и ты только потом вспоминаешь, что в баке нет топлива. Возможно, я еще не готов оторваться от клуба «Криптоамнезия». Может быть, я пока не способен на что-то большее, чем осторожно проехаться вокруг квартала.

Люди на станции – как стая апокалипсической саранчи. Все лица сливались в одно лицо, все плащи – в один плащ, все шарфы – в один шарф. У них была цель. Я так думаю. Они твердо знали, куда идти и к чему стремиться. Они были похожи на административную группу на Страшном суде: они уже наточили свои предрассудки о станционную мебель и готовились высказать коллективное сомнение насчет самой вероятности того, что мы с Лайзой когда-нибудь встретимся снова.

Они как будто кричали:

– Меррил! Ты опять ошибаешься. Да, ты сходишь с ума, но тебя вряд ли хватит на то, чтобы бороться с безумием.

И так всю дорогу до дома, в темных тоннелях под серебристыми улицами величайшего из всех городов в этом краю надежды и славы [9] .

Может, со временем я научусь как-то мириться со своими дурацкими настроениями и даже начну получать удовольствие от процесса. Может быть, мне это нужно. Мне уже начинает казаться, что я полжизни провел, то впадая в подобные настроения, то избавляясь от них в меру сил и возможностей: периодически вырываясь на волю и опять возвращаясь в эти пустые и белые комнаты герметичного блеска, где Лайза протягивает мне руку – тонкую руку в черной перчатке с легким мускусным запахом. Она прикасается кончиком пальца к моему пальцу (к голой расцарапанной коже), и вот она уже – Ева, творящая Адама – еще один крик о помощи. Это совсем не похоже на настроение Адама, творящего Адама, которым пронизаны все заведения на улице Истчип на всем протяжении «счастливого часа»: скажем, в «Бестиях» (Beastlies), где суп подают в горшочках в плетеных корзинках и стоят темно-синие стулья, а меню пишут мелом на черной доске, которую сосредоточенно изучают мужчины с глазами, как кремниевые пластинки, залитые ромом и черным кофе.

9

«Край надежды и славы» (Land of Hope and Glory) – известная песня, прославляющая Британскую империю.

Возвращаясь домой на метро, я вдруг понимаю, что для меня Лайза обозначает два совершенно отдельных эмоциональных

состояния: ее нет в моей жизни, она будто пропала без вести, и в то же время она где-то рядом, просто мне не удается с ней соприкоснуться; она – как война на другом конце света; трагедия, которая не затрагивает тебя лично, когда ты точно знаешь, что тебе не грозит комендантский час и длинные очереди за продуктами. Я уже потерял эту женщину и продолжаю ее терять, но эти два состояния постепенно сливаются воедино, и это действительно важно, поскольку она превращается в объект спасения. Порыв сострадания. Проблеск искреннего участия – как вспышка неона в стигийской тьме. Меня завораживает этот свет, и я просто иду к нему – герой, готовый на подвиги и свершения. Но мне нужен план.

Глава восьмая

Орфей незамеченный: часть вторая

В этой истории любви есть так много всего, хотя сама она – просто стакан с водой, подкрашенной воспоминаниями. И я задаюсь вопросом (поднимаясь по длинному эскалатору на своей станции): а Лайзе хоть раз приходило ли в голову взглянуть на любовь как на способ понять и проникнуться историей человека, которого любишь? Восхититься тонким подтекстом взросления любимого мужчины. Влюбиться в ностальгию этого человека, стать свидетельницей самых последних этапов его развития. Не знаю, не знаю. Шляпа сидит на мне как-то косо, отвороты на брюках промокли, очки съезжают на кончик носа. Сигарета. Я жутко устал.

Теперь, когда скорость сошла на нет, мне вспоминается встреча с девушкой, которую я едва знал. Я пришел к ней домой накануне ее венчания. Она пригласила меня именно потому, что мы едва знали друг друга и ей не хотелось особенной близости перед собственной свадьбой. Ей хотелось изобразить сентиментальный вечер, но при этом все-таки лечь пораньше, чтобы как следует выспаться. Она ждала меня в комнате, где прошла почти вся ее жизнь, которая завтра должна была перемениться раз и навсегда. Конечно, она вернется сюда, в эту комнату, еще не раз, но уже при других обстоятельствах.

В этой комнате она была полностью завершенной и цельной в окружении своих сувениров и милых сердцу реликвий, сопутствующих прожитой жизни: пушистых плюшевых игрушек, которые ей выиграл в луна-парке кто-то из бывших бойфрендов, напластований косметики (над умывальником), восходивших еще к самому первому «Боди шопу» (Body Shop), двадцати пар туфель, разбросанных, как крещендо по смятому нотному листу. Добыча от тысячи вылазок по магазинам, свидетельства тысячи дождливых дней, отмеченных плохим настроением. От совершенно «убитых» парусиновых туфель на резиновой подошве, в которых она по-бунтарски ходила в школу, до изящных выходных лодочек, которые она надевала всего раз на свадьбу подруги, от потертых разношенных туфель на каждый день до последнего печального великолепия нарядных тапочек для невесты, выписанных по каталогу свадебных товаров, – белых ракушек в водоеме шуршащей бумаги. Ее будущий муж женился на коллекции туфель, опаленных горячим асфальтом городских мостовых и застуженных льдом автобусных остановок.

И вот я добрался до дома. Вообще-то я редко бываю дома, поскольку почти живу в клубе. У меня большая квартира на верхнем этаже, купленная практически наугад. Она почти не обставлена, и поэтому все линии, углы и грани кажутся особенно острыми и резкими. Само пространство внутри этих комнат как будто легонько колышется, и всё колышется вместе с ним: провода, занавески на окнах, краска на стенах. Когда я весенними вечерами засиживаюсь допоздна, то наблюдаю, как на верхушках деревьев, параллельных окну, распускаются листья и мягкие волны зелени плещутся у подоконника. В тот вечер я тоже сидел у окна, пытаясь привести мысли в порядок, но они вновь и вновь возвращались к Лайзе, Арчеру и моей святой миссии. Пока что я не получил извещения об изменении почтового адреса Лайзы со штемпелем Трейторс-Гейт [10] или «Марии Целесты» [11] . Ничего. Я сидел в темноте у открытого окна, развалившись в широком кресле. В анонимном синем костюме, с развязанным галстуком и расстегнутым воротничком. Глядя на свое отражение в зеркале, я размышлял, что осталось от этого человека (от меня), пораженного эрозией памяти. Переменчивое настроение было как бурный поток, проносящийся мимо, и в нем не было ничего, что могло бы насытить душу, страдавшую анорексией и дошедшую до крайней степени истощения. Душа отвергала эмоциональную пищу, поскольку всякое чувство разъедало желудок разума, как кислота. И поэтому я сидел у окна, лечил приступы тошноты прохладным ветром весенней ночи и ждал рассвета, надеясь найти утешение в утреннем пении птиц и в мягких отблесках крыш, тронутых первыми лучами солнца.

10

Трейторс-Гейт (Ворота изменников) – одни из ворот Тауэра, через которые вводили государственных преступников.

11

Корабль-призрак.