Клуб «Криптоамнезия»
Шрифт:
Чуть позже рот наполняется сладковатой слюной с металлическим привкусом. Я тушу сигарету, придавив уголек ногтем. Поднимаюсь по лестнице, выхожу из подземелья, и «крики на улицах старого Лондона» вдруг звучат совершенно неправильно. Я щурюсь сквозь пот, попавший в глаза, и бреду восвояси. От Воксхолла до плотины. Я – связующее пространство.
Пьяный позор своего отечества, я вижу свое отражение в реке: отвратный портрет разуверившегося патриота. Перегнувшись через парапет, бросаю в воду мелочь – пытаюсь разбить мерзопакостную картинку. Она восстанавливается с монотонным упорством. Вода – темная на глубине, но поверхность искрится огнями. Свет, прошедшие годы, сограждане – белые стекляшки. Они складываются в мозаику, покрывающую весь Лондон. Всю Англию. Осколки частного права разбросаны по мостовой. Они тускло поблескивают под фонарями – светящиеся рыбы с разверстыми ртами под полной луной. Скверный
Дохожу до Иглы Клеопатры, до этой архитектурной причуды, музейного экспоната, который провел лучшую часть своей жизни, медленно погружаясь в ил. Здороваюсь с ней, как со старым хорошим другом.
Когда я так напиваюсь, мне не хочется возвращаться в клуб. Я сажусь на скамейку на улице. Она очень холодная – как железо. Я сажусь на скамейку и дышу полной грудью. Город кружится вихрем большого бала, сдерживая хаотичную симметрию улиц, выложенных мозаичным узором. Лондонский мост обвалился. Все краски берут начало в воде и кончаются там же, и каждая минута как будто подвешена в серебряном чреве хаоса, к которому мне никогда не приладиться. Я никогда не был сердцем чего бы то ни было, и, если по правде, у меня нет ангела, которого надо спасать, только Лайза, а Лайза – лишь тень на рентгеновском снимке. И все-таки Лайза – мой ангел. Она – один из симптомов в диагнозе. Не представляет угрозы для жизни, но и не поддается лечению.
В Лондоне я живу на кровеносном сосуде моря. Мучимый скукой или же страхом, я наблюдаю – всегда с беспредельной тревогой – за воссозданием жизни из грязи и тины. Всегда остается возможность жить дальше, даже приговоренным к пожизненному заключению, где все параграфы в строго определенном порядке и все значения неизменны и неотвратимы. Пустота, проходящая сквозь меня, растекается по реке, по предместьям – за городскую черту – до самого моря. Каждая волна, набегающая на берег, возвращает частичку тверди, мокрые камни, выброшенные прибоем к моим ногам. От пустоты к пустоте; разум и тело, принятые как данность. И Британия, прилипшая к своей отдаленной скале, вертит в калейдоскопе глаз обломки кораблекрушений и органический мусор морей. Мы подражаем распаду и гнили.
Глава третья
Поход по музеям
Я в загуле памяти. Это мое увлечение и почти что вторая профессия, в дополнение к «Криптоамнезии». Я отношусь к этому очень серьезно. Словно странствующая звезда, я промчался сквозь ночь мироздания и оказался (благодаря солипсизму и алкогольному опьянению) в Кенсингтоне. Замечательный вечер для того, чтобы пройтись по музеям и отдать им скромную дань уважения. Как человек помнящий, я, разумеется, не упускаю такую возможность.
Однажды по время прогулки по лондонским паркам мне вдруг пришло в голову, что потерявшиеся мальчишки не жалуются и не плачут [6] . Я сам такой потерявшийся – или потерянный – мальчик. Питер Пэн – мой любимый герой. Ему хватило ума оставаться в Центральном Лондоне и при этом полностью отказаться от сопричастности к чему бы то ни было – даже ко времени, потому что он не взрослел и не старел. Питер Пэн – редкий случай. Я бы даже сказал – исключительный. Я вдохновляюсь его примером, когда пускаюсь в запой. Он помогает мне позабыть о том, что я – управляющий модным клубом «Криптоамнезия». По поводу моих мыслей о Лайзе он говорит так: «Все в порядке. Это могло бы быть замечательным приключением, но времена изменились…»
6
Аллюзия на стихотворение Уильяма Блейка «Заблудившийся сын» (The Little Boy Lost), а также на фильм Родни Беннета «Lost Boys» (1978) про писателя Дж. Барри, автора «Питера Пэна».
По дороге от парка к золоченым коробкам всемирного знания я восхищаюсь их красотой и величием, сравнимым с гордым достоинством древнеегипетских пирамид, которые словно специально созданы для того, чтобы их разоряли и грабили – и люди, и время, опустошенное и разграбленное.
Мне больно смотреть на воспоминания, лежащие под стеклом, чьим единственным утешением служит наличие влагопоглотителя. Меня бесит, что эти бесценные реликвии выставлены на потребу широкой публике, которая даже не в состоянии оценить их значение. Каждый экспонат – частичка памяти, и каждый носит в себе историю; но в музеях, в этих зоопарках для беззащитных вещей, к их историям относятся без должного уважения. Старинные вещи используют здесь исключительно в образовательных целях; каждая из них обозначена яркой табличкой с сухой и бездушной надписью. Недовольные дети и раздраженные пары бродят по залам, словно снулые рыбы: нажимают на кнопки и ждут, когда загорится свет. Мне больше нравятся пыльные, сумрачные застекленные
И все-таки одного понимания памяти недостаточно. Я пытался оставить свое понимание, как чаевые под блюдцем, пытался прежде всего проявлять сочувствие, по отношению к которому понимание должно быть вторичным. Но у меня ничего не вышло. Я никак не могу забыть женщину, которую люблю и которая стала катализатором моего обостренного отвращения к ненавистной работе. Все пошло наперекосяк. Меня обложили со всех сторон, и поэтому я хожу по музеям, по собственным следам, и решительно не желаю принимать чью-либо сторону: ни здесь, среди знающих антропологов и тупых посетителей, ни в клубе, среди идиотов-гостей. И в музее, и в клубе выставлены умирающие экспонаты – реликты былого. И в музее, и в клубе происходят почти магические ритуалы: попытки слепить настоящее из осколков прошлого и непрочных бамбуковых моделей. Небрежно сработанное превращение – мы живем в надежде на истину.
Лайза – всего лишь модель. Она ненастоящая. Настоящая она только в моих воспоминаниях, где все тщательно реконструировано, реанимировано и заполнено. Я вряд ли увижу рай на земле в рамках клуба «Криптоамнезия», но даже не сомневаюсь, что у них есть модель рая, как он видится большому художнику… в Геологическом музее.
Выхожу из музея, прохожу через Кенсингтон-Гарденз, киваю детишкам, играющим на площадке, и направляюсь туда, где Байрон дремлет напротив лондонского «Хилтона» (Hilton): Байрон смотрит на «Хилтон», «Хилтон» подавляет Байрона своим величием. Бедный Байрон на своем островке посреди уличного движения, над тоннелем подземного перехода.
Иду вдоль Грин-парка, потом поворачиваю на север к Мейфэйр – извращенный маршрут. В самом сердце Мейфэйр разбит маленький скверик сразу за церковью на Саут-Одли-стрит, и там я даю себе передышку, и дышу полной грудью, и наблюдаю за тем, как над каштанами сгущаются сумерки, и ветер ласкает мое лицо, словно добрая мама, разглаживая морщины забот и памяти.
Воображаемый разговор.
– Здравствуй, милая. Как настроение?
– Сегодня мне грустно.
– Почему тебе грустно?
– Все забыли про остальных.
– Это, наверное, потому что весна. Чувствуешь, пахнет лаком для волос?
– А что, солнце село? Сейчас уже вечер?
– Нет, милая. Это ты.
От моего музея до клуба «Криптоамнезия» – лишь пройти через парк.
Глава четвертая
Тот, кто любил эти парки
Я ничего не знаю о жизни и о смерти тоже. Здесь, в этом парке, вдали от «Криптоамнезии», я размышляю о том, что накопившийся груз замешательства, самоедства и самобичевания, отвращения и ненависти к себе в итоге заставит меня взбунтоваться против того, что называется моей жизнью. Печальная истина в том, что этот бунт происходит лишь у меня в голове. Мой разум бунтует, а я сижу на скамейке в парке. Я – как город мятежников. Мне слышно, как они бьют бутылки на моих улицах. Я – клуб «Криптоамнезия», где гости впали в неистовство. Я – вместилище бунтарей, но и мои мысли о бунте, и повстанцы в моем клубе – это все ненастоящее. Обман, подделка, игра. Здесь, в общественном парке, нет никаких баррикад. Есть только каштаны в цвету.
Моих гостей, как и меня самого, увлекает и вдохновляет мысль о переменах. Мы строим грандиозные планы, однако не делаем ничего, чтобы они воплотились в жизнь. Нас распирает от злости и гнетущего, жаркого, обжигающего ощущения бессилия перед лицом собственной неподвижности, но этим все и ограничивается. Причем мои гости даже не понимают, что они ничего не делают, а я сам почти и забыл, как это бывает, когда ты что-то делаешь. Моя жизнь состоит в основном из бездействия, пустоты, Лайзы и отвращения к гостям, которые приходят в наш клуб за забвением, вернее, за подражанием забвению. Иногда я впадаю в отчаяние, и тогда мои мысли блуждают неведомо где, среди зыбких теней, и меня подмывает собрать свои вещи и уехать куда-нибудь далеко. Я представляю, как выйду из клуба на улицу с большим бумажным пакетом под мышкой, поймаю такси и уеду, надеясь, что никто не видел, как я выходил. В этом пакете, который я заберу с собой, будет только портрет – мой портрет. Или, вернее, подобие. Воображаемый образ. Это будет портрет человека, изуродованного обстоятельствами и совсем не похожего на меня, сидящего в парке. Это будет подробная карта, портрет бунтаря, который давно успокоился и смирился со своей успокоенностью. Нечто среднее между карикатурой и аллегорией: «Безбилетный пассажир в сухом доке».