Клуб грязных девчонок

Валдес-Родригес Алиса

И брата Карлоса помню. Он был похож на дедушку, тоже начал работать грузчиком и приносил домой деньги. Карлос следил, чтобы я делала домашние задания, и пел мне колыбельные. Сверстники не любили его: он рассказал полицейским, что они ограбили магазин. И при первой возможности застрелили. Такая возможность представилась, когда Карлос провожал меня на автобус, на котором добиралась через весь город в седьмой класс белой школы. Его убили при мне. Я все помню: что видела тогда, что слышала и унюхала, но не хочу говорить об этом. Не хочу даже думать. Часто это повторяется в кошмарах. И тогда я плачу так громко, что просыпаюсь.

Эти двое любили меня, и я потеряла их. Больше мое сердце

такого не выдержит. На меня смотрят и думают – всегда веселая и счастливая. Это потому, что меня мне знают. Никто лучше, чем я, не представляет, что такое потеря. Наконец я рассказала об этом sucias, и они не могли поверить. Я ждала восемь лет прежде, чем заговорить об отце и брате. Они были поражены – совершенно поражены. Считали, что знали меня, но это оказалось не так. И с другими то же самое. Люди полагают, что знают меня, а на самом деле нет.

Жизнь научила меня, что бедных мужчин либо убивают, либо они уходят от семей. Счастливо с женами живут богачи. В тех кварталах, где я выросла, мужчин не бывает. Там знакомишься с мальчишками, которые потом гибнут, или попадают в тюрьму, или возвращаются обратно в Пуэрто-Рико, Доминиканскую Республику, или куда там еще, и больше о них ничего не слышал. Там, откуда я родом, мужчины разбивают сердца.

Если я напряженно размышляю об этом, то чувствую, что нет возможности жить дальше. И в такие дни, как этот, когда на ветвях набухают почки и все радостно и с надеждой готовится к цветению и любви, впадаю в такое уныние, что, кажется, больше никогда не приободрюсь. Но надо стараться – хотя бы потому, что я домовладелица с определенными обязанностями.

Мой жилец зашевелился наверху. Сдать верхний этаж было самой удачной моей идеей. Квартплата позволяет почти полностью возмещать кредит – я добавляю всего по сто долларов. Но мне приходится разговаривать с его женой. Вот он начал двигать мебель. Я услышала. Спустил воду в туалете. Я услышала. Слышу, как он чистит зубы и стирает одежду. И если случайно роняет стакан и он разбивается, я тоже слышу.

Но сэкономленные деньги стоят того. Дом – трехэтажное викторианское здание. Я постоянно что-то подправляю. Необходимо вставить недостающую ступеньку на задней лестнице и ликвидировать протечку в верхней ванной. Но я домовладелица и пользуюсь налоговыми льготами.

Свою часть дома я украшаю как хочу: зеркалами в золоченых рамах, напольными вазами в стиле арт-деко, с нарисованной в пастельных тонах травой и перьями. При входе в некоторые комнаты я поместила блестящие черные статуэтки высоких поджарых кошек, в спальню купила кровать с пологом. В столовой у меня стеклянный стол и черные стулья. У меня здесь все, что мне нужно. А в следующие выходные я собираюсь подобрать спальный гарнитур для гостевой комнаты, хотя мать считает такие дорогие приобретения для дома бессмысленными, пока я не найду себе хорошего мужчину. «А если никогда не найду?» – спросила я, но она не потрудилась ответить. Я попыталась объяснить, что мне и так хорошо; я рада, что живу в своем доме и могу покупать то, что нравится, но я боюсь, она заподозрила меня во лжи.

Я действительно несчастна, потому что одна. Мне нужен мужчина – добрый пуэрториканец.

Только не рассказывай Лорен. Она ошпарит меня своим сердитым взглядом и начнет поучать, что у меня, мол, есть порядочный мужчина, но я кривляюсь – мне не по нраву его бедность. Понимаю, все понимаю сама. Но я была уже бедной и больше не хочу бедности. А Лорен понятия не имеет, что значит быть бедной. Бедной не в ее понимании – когда нет средств посещать привилегированную школу. Бедной, когда мать заставляет перетряхнуть на диване подушки – не завалилось ли за них немного мелочи, чтобы

купить молока. К этому моменту все голодны и раздражительны, потому что бумажки на еду кончились. Вот я о какой бедности. Я не хочу вспоминать о тех временах. Предпочитаю думать о нынешних.

Мой квартал довольно приятный, но расположен близко к Джексон-сквер, поэтому следует беспокоиться о машине. В здешней округе «БМВ» приобретают только в подпольных мастерских. По ночам я слышу выстрелы и не могу сосчитать, сколько раз автомобильная сигнализация поднимает меня из уютного гнездышка. Подростки бегают, ухают, как совы, и орут друг на друга. Дальше по улице открылась новая кафешка, а летом под зонтиками работает французское кафе. Мы облагораживаем округу – я и другие латиноамериканские яппи. И облагораживаем довольно быстро.

Я переключала каналы в поисках романтического кино. Посмотрю хоть на экранную выдумку, где мужчины добрые и хорошие.

Доктор не являлся на свидания недели две или около того, звонил, извинялся и посылал цветы. А потом как-то вечером я покупала после работы сыр-гурман неподалеку от Симфони-Холла и не могла понять, кто это вошел с ведьмой, похожей на Селию Круз. Он! Но одет пристойно, как все, кто слушал симфонию. Представляешь? Длинное черное шерстяное пальто с симпатичным кашемировым шарфом. Я схватила тележку и встала за ними в очередь. Голубки покупали яйца, пшеничный хлеб и апельсиновый сок в прозрачных бутылках с ручками. Я толкнула его в спину и кашлянула. Доктор обернулся, и я заметила, как на его большом носу, как грибы после дождя, появляются капли пота.

– Мы знакомы? – спросил он со своим аргентинским акцентом. Надо же – интересуется, знакомы мы или нет! Женщина вежливо улыбнулась и положила руку ему на плечо. У нее были когти, как у Круэллы де Виль. На безымянном пальце – кольцо. Его жена. Так он женат!

– Нет, – ответила я, – незнакомы. Вы, видимо, приняли меня за потаскушку.

У него хватило наглости позвонить мне на следующий день на работу и наплести, что он больше не любит свою жену. Мол, она умирает от рака и ему придется оставаться с ней до конца. Что живет с ней из жалости. На это я ответила, что всякий мужчина, который употребляет слово «жалость», говоря о чувствах к умирающей жене, достоин того, чтобы его подняли на самолете и выбросили без парашюта. Как я была зла на него. Quien tu te crees, eh? Tu te crees muy hombre, eh, muy macho asi, eh, pero tu no sirves pa'na tu eres un sinvergiienza, un sucio, no tienes corazdn, no tienes па', у no te creo na' que tu me dice' adora, oi'te? Ne te creo na! [153] – и повесила трубку. Он не перезвонил.

153

Кем ты себя воображаешь? Считаешь себя мачо, большим мачо? А на самом деле ни на что не годен. Ты ничтожный, грязный, бессердечный. В тебе нет ничего хорошего, слышишь? Я не верю ни одному твоему слову! (исп.)

И вот телефон проснулся. После трех звонков включился автоответчик.

– Уснейвис, – снова Хуан, – подними трубку. Я проезжал мимо твоего дома, видел твою машину и свет в окнах. Я знаю, что ты дома. Нам надо поговорить. Нельзя же притворяться, что у нас нет никаких проблем. Я люблю тебя.

Я перестала обращать внимание на телефон и постаралась сосредоточиться на фильме. С верхнего этажа доносилось ритмичное буханье. Такой уродливый парень, глаза косят, а занимается этим чаще, чем я. В следующий раз, когда приобрету дом и начну ремонтировать его, в первую очередь займусь первым этажом, чтобы не слышать, чем занимаются жильцы по ночам.