Клопы (сборник)
Шрифт:
Я остановился, чтоб сделать глоток из фляжки.
Вот тут и случилось оно…
Я смотрел на язычки пламени, притихшие там, вдали, и думал о том, что вот эти деревья, молодые, с гладкими стволами, отданы огню. Рано или поздно – когда нас здесь не будет – он подползет, съест их корни, и они умрут. Две молодые березки, как две сестры, росли рядом, и вот их разделила – судьба? – рука водителя танка: одной жить, второй умереть… Мне стало жалко сестру. И такими ничтожными показались все вещи, я сам с этой
Наступила мертвая тишина. Я понял – «мир ждет». И уже знал, что последует дальше, – ропот сосен. И вот он послышался; я взглянул на того, кто стоял передо мной – это был Ярвет, – он взглянул на меня, повторяя мои движения.
– Еще бы… – прошептал я.
Остановив меня жестом, он набрал в грудь воздуха и крикнул:
– Э-гэ-гэ-гэ-э-э-эй!..
– А-са… с-ся… – сквозь свист донеслось в ответ.
Еще секунду все пребывали в оцепенении; потом заговорили наперебой:
– Было!
– И я слышал!
– Где магнитофон?
– Да батареек нет! Чертова нищета! – с досадой сказал полковник, доставая карандаш из кармана. – Что он сказал?
– Ась, ась, – пожав плечами, неуверенно предположил Стамескин.
– Настасья! – осенило меня.
– Анестезия. Обезболивание, – пробормотал Стамескин.
– ИЗГВАЗДАЛСЯ! – громко сказал Горбунков.
Полковник записывал, кивая. Я снова взглянул на березку, брошенную на погибель. Потом, взяв лопату обеими руками, полез к ней через завал. Ноги застревали в нагромождении веток.
– Вилли, не увлекайся! – проговорил Стамескин.
– Я люблю ее, – сказал я.
– Кого? Свое воспоминание?
– Березу.
На этом слове я провалился меж стволов. Стамескин шагнул ко мне, подал руку. И, поскольку он держал меня, я потянул его за собой. В траву мы спрыгнули вместе.
– Ты что, пьян? – спросил он.
– Я просто хочу спасти ее.
– Кого ты хочешь спасти?
– Березу.
– Какую? Эту? Или эту? – он показал на березку шагах в пяти, с таким же гладким стволом. Мне тотчас стало жалко и ее. – Что? На обеих не хватит смелости? – усмехнулся он, видя, что я сделал шаг назад. – Тут, понимаешь ли, много наносного.
– Спокойно, – я просто шагнул назад, потому что перед этим ступил на кочку. – Я буду жить здесь, – сказал я.
– Перестань, – сказал он.
– Не, давайте окопаем, – раздался голос Горбункова с той стороны завала.
– А чего?
– Точно! Еще ж не вечер, еще куча времени…
– Лес дал, Лес взял…
– «Разруби дерево, и я там. Подними камень, и ты найдешь меня там», – процитировал я, проткнув дерн и наваливаясь на черенок. – «Евангелие» от Фомы!
– «Познай то, что перед лицом твоим, и то, что скрыто от тебя, откроется тебе», – продолжил кто-то незнакомый, становясь со мной рядом.
– Не, надо просто двигаться, – проговорил Горбунков и в самом деле принялся бегать от дерева к дереву, время от времени зачерпывая лопату земли и бросая в огонь. – Когда движешься, душа размазывается,
Я посмотрел на него с любопытством.
– «И он начал стыдиться в движении, – нараспев проговорил Ярвет, подходя с лопатой ДДХС. – Движение же было метанием туда и сюда».
16.
Часа через три мы лежали в траве, на месте сбора, как тюлени. Голова моя покоилась в зарослях брусники, и у меня не было даже сил сдвинуть ее, чтоб взять ртом крупные красные ягоды, нависшие надо мной. Одолевал сон; земля поворачивалась; глаза закрывались; трава, корни, огонь чередой плыли во мгле.
– Что там? – опомнившись на секунду, произнес я, оттого что кто-то сел рядом.
– Никак горючее не поделят, – донесся в ответ голос Ярвета. – Воинов черт принес…
Мигая с усилием, я еще увидел на фоне неба лицо черноволосой женщины, с розовым и фиолетовым макияжем, с очень серьезными глазами, но не успел удивиться, откуда она тут.
В странный сон я попал. Белые ли облака и красные россыпи ягод тому виной, но я будто лежал в снегу и одновременно видел вытекающую из моей головы кровь. Молодые солдаты с непокрытыми головами стояли рядом. Черный дым поднимался из-за их спин. Я был в черном комбинезоне – и помнил, смутно, как пьяный, что меня вытащили из танка и положили в траву, потом пошел снег. Кто-то спрашивал, как все было, и ему рассказывали с брони, что я открыл люк, чтоб крикнуть, как хотел Снаут, и в это время упало дерево, прямо в люк.
– Дерево ломается на три части, – слышал я голоса. – Вершина отломилась, и на него…
Кровь сочилась ручьем, в ней кружился листок брусники; я следил за его поворотами, и как снег падает, тает в крови, оседает и сплачивается, все плотней и плотней, будто хочет сдержать ручей, сделать ему запруду, а потом, может, повернуть назад…
– …вернись… вертись… артистку… анестезию, – слышал я голоса. – Анестезию?.. Анастасию.
– При чем тут Анастасия?
– Вертинскую. Настю Вертинскую. «Алые паруса». Мы просто в Анастасьевку едем, за свидетельством о смерти.
– Зачем в Анастасьевку?
– Место смерти – Анастасьевка.
– А-а.
– В этом нельзя хоронить. Подбери парадку ему… Кто матери сообщит?
– Матери нельзя, – испугался я. И проснулся. – Фу ты, черт, – выдохнул я, усевшись в траве, когда узнал в серых силуэтах вместо бритых голов шеренгу голых, засохших берез вдоль дороги. – Фу ты, – сказал я.
– Что, дремлешь? – усмехнулся Ярвет. – Давай, пошли в кунг.
17.
Сидя в кунге, я читал Лема – пока не настали сумерки. Мы все ждали кого-то. Потом наш полковник пришел, заглянул к нам, закрыл снаружи дверь. Хлопнула дверца кабины; мы наконец тронулись.