Клон
Шрифт:
— Вот главная пища вайнаха. Впрочем, мы ее немного испакостим. Он — вскрыл банку свиной тушенки и вывалил ее в желтое варево, попробовал, соли добавлять не стал.
Ели прямо из котелка. Немного помедлив, Старков обратился ко мне:
— Ну а спирт?
— Какой?
— Обыкновенный. Из фляги.
— А где она?
— В твоем мешке. Я сам ее туда положил.
— Я думал, там вода.
— Доставай, однако.
— Сколько тебе?
— Налей на два пальца.
Потом я прогулялся к речке,
Чай мы пили долго и часов в двенадцать легли на войлок, завернулись каждый в свое одеяло, прижавшись спинами друг к другу, и я мгновенно уснул.
Мне казалось, что спал я очень долго, тем не менее прошло, как оказалось, всего полтора часа. Старкова рядом не было. Я поднялся, размял затекшую ногу, выглянул из-за камня. Потом вернулся и сел.
Он появился минут через пятнадцать, удовлетворенно хмыкнул:
— Правильно. На войне лучше много не спать. Больше шансов дожить до победы. Прогуливался я. Чисто вроде. И светло. Я теперь посплю, а ты меня часа через полтора дернешь. Хорошо, солдат?
— Слушаюсь.
Следующий день был копией первого, только остановились мы перед каким-то перевалом, причем Старков даже карту достал и долго водил по ней пальцем. Я попробовал заглянуть, но он ее тут же спрятал.
— Секретная. Я слово давал и присягу.
Издевался надо мной.
Теперь мы спали в шалаше, на лугу.
— Здесь недавно скот был. Так что держи ухо востро. Костра жечь не будем. И пить не разрешаю. Сухпай.
Ночью действительно слышались голоса с перевала и мелькали огоньки. Мы спали по два часа, причем я позорно расслабился, за что был бит, несильно, но памятно.
— Еще раз уснешь, пеняй на себя.
На следующий день мы спустились с перевала. Ноги я все-таки стер, и Старков возился с ними с полчаса, мазал вонючей дрянью, привязывал листья.
Потом мы сидели на берегу горячего источника, под деревьями с широкими листьями.
— Что это за дерево, Старков?
— Много будешь знать, скоро состаришься. И так уже флористом местным стал. Иди купайся. Только не сварись.
Вода действительно была горячей. Я лег в нее и закрыл глаза.
— Долго нельзя, вредно. — Старков вывел меня из благоуханного состояния.
Но безмятежное и игрушечное время заканчивалось.
— Слушай. Сейчас мы зайдем в аул один. Дружественное по всем расчетам место, но будь готов. Доставай из рюкзака свой ствол, который попроще, проверь и сунь сзади, за пояс.
Я развернул ТТ, снял с предохранителя, стал засовывать за ремень.
— Погоди, — остановил меня командир, — а патрон?
— Что патрон?
— В патроннике? Ставь на предохранитель, вынимай обойму.
После чего сам, удостоверившись, что я смогу в случае нужды стрелять без помех и препятствий, уложил автомат в рюкзак,
— Ну, пошли. Без приказа не стрелять. Отдам под трибунал.
— Ты меня к званию внеочередному представь!
— Посмотрим, каков ты в деле.
Аул
Это был настоящий аул, дикий. Так считали чеченцы, прижившиеся в городах, получившие должности, свое место в очереди в кассу, квартиры, отвыкшие от деревень своих, от работы, от капищ, от неба и солнца. А то солнце и небо, что видели они в городах, было не их небом и не их солнцем. И когда с гор спустились те, кто не должен был этого делать, города рухнули. В этом ауле же остались старики. И тех немного…
Бесур Мамсуров отломал прошлую войну и, как был, в орденах и ранениях, отправился вместе с остатками своего переселенного народа в Казахстан. Потом вернулся, утер пот и сопли и стал работать. Он был из тех вайнахов, что считали переселение справедливым делом, ибо нельзя восставать на русскую власть, тем более громить коммуникации у нее в тылу, когда немец прет на Баку, а сам Бесур топчет землю Восточной Пруссии.
Из ссылки он привез деньги, которые выручил за крепкий дом и хозяйство, жену и детей. Он мог остаться в городе и получить должность. Ему предлагали власть. Он поднялся в горы и стал жить в родовом ауле. Дети его не пошли на войну. Они закончили в Грозном институты и уехали в Россию. Три сына и дочь.
Мамсуров был в списке резерва для критических ситуаций. Если бы на него вышел человек из Москвы и назвал имя, а потом еще одно имя, Бесур должен был помочь.
Мы вошли в аул утром, открыто, спокойно, и направились к дому старика. На случай незваных гостей здесь существовала служба оповещения, и Старков был обнаружен гораздо раньше, чем он предполагал, и теперь мы находились на мушках трех автоматов. Два с фланга и один с тыла.
Через пятнадцать минут в ауле резали барана.
Жижиг-галнаш — это грубая еда. Для гостей делали шашлык и плов, пекли тонкие лепешки.
Бесур жил один. Жена умерла, внуков перед первой еще войной эвакуировали.
Бесуру помогли соседи и тактично оставили его наедине с русскими.
Я отдыхал. Славка уединился с Бесуром в другой комнате. Не нужно мне было знать всех военных секретов. Только что мы умылись в ручье, переоделись в чистое.
— Сейчас оттянемся. Жрать-то хочешь? — спросил Старков.
— Жрать не хочу.
— И я не хочу. А придется.
Интенсивное движение и здоровый образ жизни и лишний кусок в горло не лезет. По тому, что дым хилый лишь над тремя домами, было понятно, что жизнь здесь едва теплится, а значит, лишних кусков нет.