Клод Ге
Шрифт:
– Пустяки, - сказал Клод, - это сделал я. Господин старший надзиратель, верните моего товарища.
– Невозможно, - ответил тот.
– Однако это необходимо, - тихо, но решительно заявил Клод и, глядя прямо в лицо начальнику, прибавил: - Подумайте хорошенько. Сегодня двадцать пятое октября. Даю вам срок до четвертого ноября.
Тюремный сторож обратил внимание г-на Д. на то, что Клод угрожает ему и что за это полагается карцер.
– Обойдемся без карцера, - с презрительной усмешкой возразил старший надзиратель, - с этим
На следующий день арестант Перно подошел к Клоду, который задумчиво расхаживал один по двору в стороне от остальных арестантов, столпившихся на противоположном конце двора, на небольшой площадке, залитой лучами солнца.
– О чем ты все думаешь, Клод? Почему такой грустный?
– _Боюсь, как бы с нашим добрым начальником, господином Д., не случилось бы вскоре несчастия_, - ответил Клод.
От 25 октября по 4 ноября целых девять дней. И все эти девять дней Клод Ге неизменно повторял г-ну Д., что он все сильней и сильней страдает из-за разлуки с Альбеном. Надзиратель, которому это надоело, отправил его на сутки в карцер, - просьба Клода уж слишком походила на требование. Больше ничего Клод не мог добиться.
Наступило четвертое ноября. В то утро Клод проснулся с таким спокойным лицом, какого у него не видели с тех пор, как по решению г-на Д. он был разлучен со своим другом. Поднявшись с постели, он начал рыться в простом деревянном сундучке, стоявшем в ногах его койки. Там хранился весь его жалкий скарб. Он достал оттуда небольшие ножницы. Эти ножницы и разрозненный томик "Эмиля" было все, что осталось ему от любимой им женщины - матери его ребенка, от его прежнего счастливого семейного очага. Эти вещи были совершенно не нужны Клоду. Ножницы могли пригодиться только женщине, умеющей шить, а книга - человеку грамотному. Клод же не умел ни шить, ни читать.
Проходя по старой монастырской галлерее, выбеленной известью, которая зимою служила местом прогулки для заключенных, он подошел к арестанту Феррари, стоявшему у окна и внимательно рассматривавшему толстую железную решетку. Клод держал в руках небольшие ножницы; он показал их Феррари и сказал:
– Сегодня вечером я перережу решетку вот этими ножницами.
Феррари недоверчиво засмеялся, засмеялся и Клод.
В это утро Клод работал еще усерднее, чем обычно. Никогда еще дело так не спорилось в его руках. Он как будто задался целью во что бы то ни стало закончить до полудня соломенную шляпу, которую ему заказал и за которую ему уплатил вперед один честный гражданин города Труа, по фамилии Бресье.
Незадолго до полудня Клод под каким-то предлогом спустился в столярную мастерскую, помещавшуюся этажом ниже.
Клод редко туда заглядывал, хотя и там его любили, как и повсюду.
– Смотрите-ка, пришел Клод!
Все окружили его. Его приход был для всех праздником.
Клод быстро оглядел мастерскую, никого из надзирателей там не оказалось. Он спросил:
– Кто одолжит мне топор?
– Зачем
– удивились заключенные. Клод ответил:
– Чтобы сегодня вечером убить старшего надзирателя мастерских.
Ему предложили на выбор несколько штук. Он взял самый маленький, хорошо наточенный топорик, заткнул его за пояс штанов и вышел. В мастерской в этот момент находилось двадцать семь арестантов. И несмотря на то, что Клод никого из них не просил хранить это дело в тайне, ни один из них не проговорился. Даже между собою они об этом не разговаривали. Каждый молча ждал развязки. Дело было слишком страшное, но правое и для всех понятное. Оно не допускало никакого вмешательства. Мыслимо ли было отговорить Клода, мыслимо ли было донести на него.
Час спустя, подойдя к шестнадцатилетнему арестанту, зевавшему во время прогулки, Клод посоветовал ему выучиться читать. В это время другой арестант, Файет, подошел к Клоду и спросил его:
– Что ты там прячешь за поясом? Клод ответил:
– Топор, чтобы убить вечером г-на Д. И прибавил:
– А что, разве заметно?
– Немного, - ответил Файет.
День закончился, как обычно. В семь часов вечера заключенных заперли в мастерских, где они работали; надзиратели, как всегда, ушли, чтобы вернуться после обхода своего начальника.
Клода Ге вместе с товарищами тоже заперли в мастерской.
И вот тогда-то и разыгралась в этой мастерской необычайная сцена, сцена полная трагизма и величия, единственная и неповторимая.
Там в это время находилось, как было установлено позднее судебным следствием, восемьдесят два человека, осужденных за кражу, в том числе и Клод.
Как только надзиратели вышли, Клод вскочил на скамью и во всеуслышание заявил, что он хочет что-то сказать. Наступило молчание.
Клод начал громким голосом:
– Все вы знаете, что Альбен был мне братом. Мне мало той еды, которую я здесь получаю. Даже когда я прикупаю хлеба на свои заработанные гроши, мне все равно нехватает. Альбен делился со мной своей порцией. Сперва я полюбил его за то, что он кормил меня, а потом за то, что он любил меня. Старший надзиратель господин Д. разлучил нас. То, что мы были вместе, нисколько ему не мешало, но он злой человек, и ему доставляет удовольствие мучить других. Много раз я просил его вернуть Альбена. Все вы знаете, что он отказался выполнить мою просьбу. Я дал ему срок до четвертого ноября.
За это он посадил меня в карцер. Тем временем я судил его и приговорил к смерти. Сегодня четвертое ноября. Через два часа он будет здесь на обходе. Предупреждаю вас, что я убью его. Что вы на это скажете?
Все молчали.
Тогда Клод заговорил снова. Говорил он с необычайным красноречием, которое, впрочем, было ему свойственно. Он заявил, что отлично сознает, какое ужасное преступление собирается совершить, но что считает себя правым. Он взывал к совести восьмидесяти одного вора, внимавших ему, и сказал следующее: