Клод Ге
Шрифт:
Они работали в одной мастерской, спали под одной крышей, вместе гуляли на тюремном дворе, ели один и тот же хлеб. Каждый был для другого целым миром. Казалось, они были счастливы.
Мы уже говорили о начальнике мастерских. Заключенные ненавидели его, и потому нередко, чтобы заставить их слушаться, ему приходилось обращаться за помощью к Клоду Ге, который был любим всеми. Не раз, когда нужно было предупредить какую-нибудь вспышку недовольства или бунт, неписанная власть Клода Ге помогала официальной власти старшего надзирателя. И действительно, десять слов
Нет ничего ужаснее подобной ненависти!
Но Клод очень любил Альбена, а о старшем надзирателе и не думал.
Однажды утром, когда тюремные сторожа переводили попарно арестантов из камер в мастерские, один из тюремщиков подозвал к себе Альбена, шедшего рядом с Клодом, и сообщил ему, что его требует к себе старший надзиратель.
– Зачем ты ему понадобился?
– удивился Клод.
– Не знаю, - ответил Альбен.
Тюремщик увел Альбена.
Прошло утро, Альбен не вернулся в мастерскую. Когда наступил час отдыха, Клод решил, что встретит Альбена на тюремном дворе. Но и во дворе Альбена не оказалось. Возвратились в мастерскую, Альбен так и не появился. Прошел день. Вечером, когда арестантов разводили по камерам, Клод всюду искал глазами Альбена, но его нигде не было видно. Вероятно, Клод очень страдал, потому что заговорил с тюремщиком, чего раньше никогда не делал.
– Уж не захворал ли Альбен?
– спросил его Клод.
– Нет, - ответил тюремщик.
– Почему же он не вернулся?
– продолжал Клод.
– Его перевели в другое отделение, - небрежно ответил сторож.
Свидетели, которые впоследствии давали на суде показания, говорили, что они заметили, как в этот миг дрогнула рука Клода, державшая зажженную свечу. Тем не менее он спокойно спросил:
– Кто дал этот приказ?
Тюремщик ответил.
– Господин Д.
Так звали старшего надзирателя мастерских.
Следующий день прошел так же, как и предыдущий, - без Альбена.
Вечером, после окончания работ, старший надзиратель мастерских г-н Д. делал свой ежедневный обход. Клод, еще издали заметив его, снял свой колпак из грубой шерсти и тщательно застегнул серую куртку - печальную одежду арестанта, ибо в тюрьме считается проявлением особого почтения к начальству, когда куртка арестанта аккуратно застегнута на все пуговицы, и встал с колпаком в руке около своей скамьи, поджидая прохода старшего надзирателя. Надзиратель прошел мимо.
– Господин старший надзиратель!
– обратился к нему Клод.
Надзиратель остановился и слегка повернулся к Клоду.
– Господин старший надзиратель, - повторил Клод, - правда ли, что Альбена перевели в другое отделение?
– Да, - ответил тот.
– Сударь, - продолжал
И прибавил:
– Вы же знаете, что мне нехватает моего пайка и что Альбен делился со мной хлебом.
– Это его дело, - сказал начальник.
– Неужели никак нельзя вернуть Альбена в нашу мастерскую?
– Невозможно. Так решено.
– Кем?
– Мною.
– Господин Д., для меня это вопрос жизни и смерти, и все зависит от вас.
– Я никогда не меняю своих решений.
– Сударь, разве я чем-нибудь провинился перед вами?
– Нет.
– Так почему же вы разлучаете нас с Альбеном?
– спросил Клод.
– Потому...
– ответил надзиратель.
И дав такое объяснение, он прошел дальше.
Клод опустил голову и ничего не возразил. Бедный лев в клетке, у которого отняли его друга - щенка!
Приходится все же сказать, что горе, причиненное этой разлукой, нисколько не уменьшило невероятного, пожалуй даже болезненного, аппетита арестанта. Впрочем, никаких видимых изменений в нем, казалось, не произошло. Ни с кем из товарищей он не говорил об Альбене. Только на прогулке шагал теперь один по тюремному двору и всегда был голоден. Больше ничего.
Однако те, кто хорошо знал его, замечали, как все мрачнее и тревожнее становилось выражение его лица. Впрочем, никогда он не был так кроток.
Многие предлагали делиться с ним своим пайком, но он с улыбкой отказывался.
Каждый вечер, с тех пор как он впервые объяснился с начальником, он позволял себе одну и ту же странную выходку, удивительную для такого серьезного человека.
Когда надзиратель в урочное время проходил, совершая свой обычный обход, мимо Клода, тот поднимал глаза и, пристально глядя на надзирателя, голосом полным тоски и гнева, в котором звучали одновременно и мольба и угроза, произносил следующие слова:
– Как же с Альбеном?
Начальник делал вид, будто ничего не слышит, или уходил, пожимая плечами.
Напрасно он пожимал плечами, так как для всех, кто видел эти странные сцены, было очевидно, что Клод Ге что-то задумал. Вся тюрьма с беспокойством ждала, чем же кончится борьба между упрямством и твердо принятым решением.
Однажды слышали, как Клод сказал надзирателю:
– Послушайте, сударь, верните моего товарища. Вы поступите благоразумно, уверяю вас. Заметьте, что я вас предупредил.
В другой раз, дело было в воскресенье, Клод просидел неподвижно, не меняя положения, несколько часов во дворе на камне, упершись локтями о колена и положит голову на руки. Один из арестантов, по имени Файет, подошел к нему и, смеясь, крикнул:
– Клод, какого чорта ты здесь делаешь?
Тогда Клод медленно повернулся к нему лицом и мрачно ответил:
– _Выношу приговор_.
Наконец вечером 25 октября 1831 года, в то время, когда старший надзиратель мастерских производил обход, Клод с треском раздавил ногой стекло от часов, найденное им утром в коридоре. Начальник спросил, что за шум,