Клиника С…
Шрифт:
При мысли о том, что бы стало с академиком Резником, посоветуй он отцу народов перейти с вина и коньяка на фруктовые соки, Всеволод Ревмирович вздрогнул. Нет, Илья Иосифович никогда бы не сказал ничего подобного, в отличие от своего излишне обидчивого ученика. Умный был человек академик Резник, потому и умер в восемьдесят три года своей смертью, окруженный домочадцами, а не конвоирами. И это при наличии отца-сахарозаводчика, купца первой гильдии! Отец Всеволода Ревмировича, искупая два года службы в жандармах на железной дороге, не только активно поддерживал большевиков, но даже имя сменил, став из Романа Ревмиром, сокращение не то от «революционный мир», не то от «революция мировая». В партию, правда, так и не рискнул вступать, а ну как припомнят прошлое. Сам Всеволод Ревмирович при вступлении в партию в анкете
— Всеволод Ревмирович, к вам пришли из министерства, — секретарша Анна Сергеевна ходила неслышно, как привидение. — Комиссия.
— Пусть заходят, — разрешил Всеволод Ревмирович, отвлекаясь от дум.
По раз и навсегда установленному порядку все проверяющие первым делом встречались с директором института, а он уже решал, чьим заботам их перепоручить. Сам Всеволод Ревмирович практически никогда проверяющих по институту не водил, считая, что сопровождение лиц рангом ниже мэра ущемляет его достоинство.
Иногда случалось и так, что прямо в присутствии проверяющих Всеволод Ревмирович звонил по телефону, высказывал недоумение, и проверяющим приходилось уходить обратно несолоно хлебавши.
С журналистами и представителями общественных организаций первоначально общался Фарид Фархатович Валиев, как заместитель директора по общим вопросам. Рассказывал, что нужно, показывал, что можно, а если сам не справлялся, то обращался за помощью к Инне Всеволодовне.
Журналисты в последнее время поутихли, перестали осаждать институт в поисках жареных фактов. Поняли, что ничего такого здесь нарыть не удастся, и переключились на другие, более многообещающие в смысле сенсаций учреждения здравоохранения.
Спокойствию в институте очень способствовал быстрый оборот коек, то есть быстрый оборот пациентов. Делалось это из экономических соображений (капитализм полностью завязан на оборот), но помимо материальной давало и моральные выгоды. Сегодня поступил — завтра прооперировали — через три-пять дней выписали на амбулаторное лечение… При таком подходе больные не залеживаются, не успевают полноценно обмениваться информацией, консолидироваться, накопить негатива и т. п. А потом они разъезжаются по шестой части суши и больше никогда не встретятся друг с другом. Разве что в Интернете можно будет обменяться впечатлениями, но на этот случай имелась своя подстраховка. Все заведующие отделениями были зарегистрированы сразу под несколькими разными никами на форумах, где оставлялись отзывы об институте. Их задачей было «разбавлять негатив», то есть — один-два раза в месяц просматривать отзывы, мотать на ус, делать выводы и писать рядом с отрицательными восторженно-положительные. Весь институт зачитывался отзывами о работе отделения хирургического лечения кардиомиопатий, которые писала жена заведующего, профессиональная журналистка. Каждый отзыв представлял собой искренне-подкупающий рассказ о человеческом горе, которому сумели помочь только здесь, в этом отделении. Каждый отзыв отличался от прочих манерой изложения. Так, например, водитель автобуса писал: «Дай Бог здоровья Владимиру Михайловичу Лаврусенко и его сотрудникам, которые вытянули меня за ногу с того света. И не фига поливать грязью отделение, в котором я лежал, как в раю». Школьная учительница истории выражалась более изящно и пафосно: «Добрые сильные руки Владимира Михайловича вернули мою маму к жизни, и нет таких слов, какими я могла бы выразить свою благодарность врачам и свое презрение тем, кто из зависти пытается их очернить». Иногда, в пароксизме профессионального хулиганства, супруга Владимира Михайловича писала отзывы вроде таких: «Тещу прооперировали, теперь скачет по дому, как коза, и трещит без умолку, как сорока. Эх, надо было в другую больницу класть!» Казалось странным, что обладательница столь выдающегося таланта работает простым корреспондентом заурядного
Всеволод Ревмирович настолько вдохновился творчеством супруги заведующего хирургией кардиомиопатий, что вознамерился сделать ее пресс-секретарем института, но Лаврусенко попросил этого не делать, сказав, что ему не хотелось бы работать с женой в одном учреждении. Всеволод Ревмирович без труда догадался, где тут собака зарыта. Лаврусенко был одним из главных институтских донжуанов, любителем летучих служебных романов и дежурных совокуплений. Постоянное присутствие супруги в институте ничего хорошего ему не сулило.
Всеволод Ревмирович, как человек, воспитанный в старых, во многом пуританских традициях, служебных романов не признавал, хотя и монахом никогда не был. Несколько раз за всю жизнь случалось так, что возникали у Всеволода Ревмировича чувства к кому-нибудь из симпатичных молодых сотрудниц или аспиранток, но подобные чувства безжалостно им подавлялись, ибо удовольствия служебный роман приносит ровно столько же, сколько и неслужебный, а вот неприятностей — в десять раз больше. Начиная с ненужной огласки, чреватой проработкой по партийной линии (разве мало было случаев, когда подобные романтические шалости стоили людям должностей?), и заканчивая неизбежным падением дисциплины в коллективе. А сколько неприятностей доставляют отставные любовники и любовницы из числа сотрудников? Нет уж, правильно говорят люди: «Где живешь, там не воруй, а где работаешь, там не б…» Народ, он зря не скажет. Достаточно вспомнить, чем закончились для американского президента Билла Клинтона его (невинные в сущности своей) забавы с Моникой Левински. Едва до импичмента дело не дошло.
Комиссия состояла из трех человек, не знакомых Всеволоду Ревмировичу. Щекастый толстяк в тесноватом сером костюме шел первым, а значит, был главным. Две его спутницы были похожи, словно сестры — тощие, скуластые, курносые, коротко стриженные, только одна красила волосы в платину и носила челку, а другая, шатенка, зачесывала волосы на пробор. Взгляд у всей троицы был настороженным, опасливым, и в то же время в нем улавливались проблески значимости. Хомяк и две кошки.
Явно какая-то мелкая мелочь, решил Всеволод Ревмирович. Заявились без предупреждения, хотя, вообще-то, о комиссиях и проверках положено предупреждать. Не осмелились беспокоить? Или жаждут «нарыть» каких-нибудь нарушений, на которых можно будет построить свою карьеру? Наверное, жаждут. Сейчас принято строить свою карьеру на чужих проблемах. Опусти — и возвысишься.
У умного хозяина для каждого гостя приготовлен свой, особый, прием. Троицу Всеволод Ревмирович молча подпустил поближе, чуть ли не вплотную к своему внушительному столу (стол, единственный из всей мебели, был не казенным, а собственным, купленным страшно вспомнить за какие деньги — середина девятнадцатого века, а не какой-нибудь современный новодел), молча выслушал нестройное шипение, призванное изображать приветствие, что-то вроде: «здрассводриччч», молча, не обращая внимания на три визитные карточки, выложенные на стол, махнул рукой, приглашая садиться, после чего выждал еще с минуточку, рассматривая (хомяк и платиновая немного растерялись, а шатенке хоть бы что, сидела с сумочкой на коленях и так же бесцеремонно пялилась на Всеволода Ревмировича), и только потом спросил:
— С чем пожаловали, господа?
Господа встрепенулись, переглянулись, и ответил, как и ожидалось, Хомяк:
— Нам поручена проверка организации трансфузиологической помощи в вашем институте, Всеволод Ревмирович.
— Поручено — так проверяйте, — Всеволод Ревмирович удержался от вопроса: «Что вы по таким мелочам меня беспокоите?», но высказал свое недовольство несколько иначе: — Сейчас вас проводят к Субботиной, заму по лечебной работе, она вами займется. Надеюсь, вы понимаете, куда вы пришли с проверкой?
— В Институт кардиологии и кардиохирургии, — натянуто улыбнулся Хомяк, немного обескураженный холодным приемом.
Всеволод Ревмирович выразительно посмотрел влево, на стену, сплошь увешанную фотографиями, на которых он был снят с сильными мира сего, как бывшими, так и ныне стоящими у руля. Незваные гости любовались фотографиями до тех пор, пока их не увела секретарша. По лицам было видно, что впечатлились и осознали, куда они явились. Теперь можно было не опасаться ненужных осложнений.