Клеймо
Шрифт:
На следующее утро я отправился по указанному адресу. Меня провели в маленькую, тесную конторку. Грек Аристиди-эфенди оказался худощавым мужчиной невысокого роста, лет пятидесяти. Один ус у него заметно общипала оспа; глаза были весёлые, с хитрецой.
Меня он встретил радушно, усадил напротив себя, рассказал, что его фирма ведёт торговые дела в Анатолии и в Европе, что ему нужен трудолюбивый и расторопный служащий, который знал бы турецкий и французский, что время от времени придётся ездить по делам в Анатолию.
Я признался, что не больно
– Не важно, - с добродушной усмешкой успокоил он меня.
– Вы ещё молоды - научитесь. Я и то не рискну утверждать, что хорошо разбираюсь в делах, - добавил он и рассмеялся.
Узнав, какое он положит мне жалованье, я согласился, На прощанье Аристиди-эфенди сказал мне:
– Ну что ж, завтра жду вас с рекомендациями.
Я смутился, не зная, что ответить: да, положение моё оказалось затруднительным. Конечно, можно было бы сказать, что у меня нет никаких бумаг, так как до сих пор я нигде ещё не работал. Но как потом вывёртываться? Как я могу скрыть своё прошлое? Рано или поздно оно станет известным. Каждый день жить и дрожать, что тебя выгонят, и ты опять останешься без куска хлеба? После тягостного минутного молчания я решил сказать всю правду.
– Мой товарищ, наверное, вам не всё рассказал обо мне. Известно ли вам, что я шесть месяцев просидел в тюрьме?
Пожилой грек в растерянности вытаращил на меня глаза:
– За что?
– Совершил одну глупость. Взял чужие деньги. Не выдержав пристального взгляда Аристиди-эфенди, я опустил голову. У меня ещё тёплилась тайная надежда, что греку понравилась моя откровенность, и он, сжалившись, всё-таки возьмёт меня на работу, - так мне казалось, пока слова признания ещё только вертелись у меня на языке. Но стоило мне их сказать, и я понял, что поступил опрометчиво.
Конечно, Аристиди-эфенди ничего другого не оставалось, как только вежливо мне отказать: "Весьма сожалею, но принять вас к себе не могу". И чтобы опередить его, я сам поспешил выпалить:
– Думаю, теперь вы вряд ли захотите меня взять. Я заранее это предчувствовал.
Пожилой торговец расхохотался. Я с удивлением поднял на него глаза и увидел на его лице совсем не то выражение, которого ожидал. В его глазах светилась чуть ли не нежность.
– Сразу видно, что вы ещё очень молоды. Было дело, - ну и ладно. Словом, приходите завтра, хорошо?
– Значит, вы меня всё же берёте?
Аристиди-эфенди положил руки на мои плечи и тихонько, даже как-то ласково, подталкивая меня, заставил сесть опять в кресло.
– Садись, садись, сынок. Давай поговорим по душам. Ну, предположим, ты один раз провинился. Так что же нам с тобой теперь делать? В море бросить? Что было, то сплыло. Не один ты грешен. Таких, как ты, много.
Аристиди-эфенди при этом сделал выразительный жест рукой, - мол, "считать не пересчитать".
– Все мы люди. Такими уж нас создал отец господь. Ничего не поделаешь. Как глаза увидят что-нибудь привлекательное, так руки сами и тянутся.
Аристиди-эфенди показал пальцем в окно.
– Вон, видишь, кошка стащила где-то кость. А что ей прикажете делать? Умирать с голоду? За то, что она украла кость, мы должны её на тот свет отправить? Ни в коем случае! Если удастся догнать, наподдадим как следует, - и хватит с неё.
Не зная, что ответить, я в растерянности смотрел на пожилого торговца. Кто он? Философ, который, понимая слабости и несовершенства рода человеческого, из сострадания к людям готов простить им все грехи? Или же просто циник?
Аристиди-эфенди выспросил у меня все подробности. Его очень удивило, что домашнего учителя могли оставить ночевать; а то, что хозяин хранил деньги в ящике стола, вообще не укладывалось у него в голове.
– Я прячу деньги так, чтобы даже сыновья мои не знали, где они лежат. И отец мой так же делал, - признался он.
Воруют все, если представляется возможность, говорил он убежденно, воруют в частных домах, воруют у государства. Главное - не вводить человека во грех, не дать ему возможности украсть. Поэтому, по зрелому убеждению купца, виноват не тот, кто ворует, а тот, кто позволяет красть.
Скрытый смысл всех его рассуждений я понял очень скоро, когда он стал наставлять меня, объясняя, что за работу предстоит мне выполнять. Моей основной обязанностью было вызволять из таможни различные товары. Для этого мне следовало, прежде всего, установить хорошие отношения с таможенниками. Аристиди-эфенди рассказал мне, как сбывают негодные товары, как уничтожают застрахованные ценные грузы, привозимые по железной дороге или пароходом, как проделывают многие другие мошеннические операции.
– Ты, конечно, ещё молод, - заключил он, переходя на "ты", - но присмотришься как следует, быстро натореешь. Хорошо поработаешь - хорошие комиссионные получишь, в кармане всегда будут денежки.
Свои советы и наставления он выкладывал, нисколько не стесняясь, не допуская даже мысли, что может меня обидеть или оскорбить. Он разговаривал со мной откровенно. А с какой стати ему было церемониться? Таиться от какого-то жалкого воришки, который отсидел шесть месяцев в тюрьме?.
И только тогда я начал вдруг понимать, что для Аристиди-эфенди, который, наверное, рассчитывал встретить честного человека, было приятным сюрпризом увидеть перед собой начинающего жулика.
Возмутиться и оборвать его я не посмел - храбрости у меня не хватало. И от предложения торговца тоже не смог отказаться.
– Хорошо, я зайду к вам завтра, - промямлил я, прежде чем покинуть контору.
Этот, казалось бы, незначительный эпизод так подействовал на меня, что я долго не мог успокоиться. И хотя это была всего лишь моя первая попытка устроиться на работу, после этого случая я вовсе потерял надежду найти честный заработок. Меня окружают воры, мошенники и разбойники, - так думал я. Всё внутри у меня клокотало. Неужели и я, рано или поздно, должен стать таким же?