Klangfarbenmelodie

Anice and Jennifer

Петь в дуэте у Малыша выходило не хуже, чем в одиночку. Голос у второго солиста (Крори, кажется?..) был тоже сильный, мощный (Тики даже сказал бы, зрелый), и с голосом юноши он сплетался просто великолепно — песня оплетала Микка цепкой живой лозой, заставляя вспоминать о том, что помнить бы и хотелось, и не хотелось, и эта лоза, похожая как будто бы на дикий виноград — она затягивала и не давала вырваться из своего плена.

— Голос… просто потрясающий, — наконец выдохнул Неа, неотрывно глядя на сцену и сокрушенно покачивая головой. — И… такая ностальгия,

знаешь, что даже просто страшно немного. Боишься, совершенно утонешь в этом…

Тики был согласен с ним. Согласен по той простой причине, что сам попался в сети этого голоса, словно тот моряк, утонувший в колдовском зове Лореляй, и совершенно не хотел выбираться из них.

— Знаешь, — вдруг шепотом выдохнул Неа, неотрывно наблюдая за Малышом с каким-то странным восторгом и с ностальгией во взгляде. — Мать Аллена была певицей, — улыбнулся он так светло и мягко, словно вспоминал что-то ужасно дорогое сердцу. — Мы с Маной любили ходить на её концерты, она пела так… так… словно эта Алиса, понимаешь?

Тики мог понять. Потому что сейчас на сцене стоял сам Аллен, и если его мать выступала также, то мужчина прекрасно понимал друга.

Юноша обводил серым взглядом аудиторию, создавая впечатление, будто он видит каждого в зале, и делился своими эмоциями, своими чувствами, заряжал своей энергетикой, необычайно сильной и мощной, хотя в повседневной жизни казался тихим и угрюмым подростком, и первое время Микк даже не замечал его — так искусно прятался тот от чужого взгляда.

Младший Уолкер был прекрасен — в этот момент, погружённый в свои переживания и метания, он был прекрасен, и Тики понимал, что вот такую живую и яркую Алису он любит ничуть не больше забитого и замкнутого Аллена.

Удивительно, но песни, которые Аллен и Тики отбирали для тематического вечера дома у Неа (собственно, Малыш решил исполнить их все), оказались во многом… до боли автобиографическими, как казалось мужчине. Хотя не так — они просто задавали такие вопросы, которые были актуальны в жизни обоих Уолкеров и в жизни самого Тики.

И это было бы потрясающе, если бы не вызывало смутную боль в груди.

Хотя это было, вообще-то, все равно потрясающе, что сказать.

Наверное, это просто какая-то тяга психологическая — выразить себя и свои чувства хоть как-нибудь.

Тики помнил, что в юности любил петь романсы. Правда, делал он это обычно всегда один — закрывался у себя или сбегал куда-нибудь в сад их фамильного особняка в Италии (сейчас особняк уже много лет был закрыт — Тики, Шерил и Вайзли перестали туда ездить еще после смерти матери, а переехали оттуда и того раньше — как сиятельная Изабелла Камелот повторно вышла замуж). Так или иначе… Тогда еще почти мальчишкой Микк прятался где-нибудь в зарослях декоративных кустарников и распевал себе песни, воображая вокруг обширную аудиторию. Слушали его, правда, только сверчки и, может, внучка пожилого садовника, но и это было прекрасно.

Хорошее все же время… Тики о нем вспоминал с любовью.

Аллен пел так, что время летело незаметно, и мужчина заворожённо слушал, как мягко и

романтично тянул он «Bed Of Roses» с ласковой улыбкой, такой успокаивающей, такой ободряющей, словно вселял надежду на счастливое будущее в каждого человека, сидящего в зале. И ему хотелось верить, чёрт подери. Потому что невозможно было петь так искренне и открыто, так уверенно и жизнеутверждающе.

Неа, прикрыв глаза, восхищённо внимал каждому слову и легко улыбался с такой приятной ностальгией на лице, словно вспоминал что-то очень важное и светлое.

А потом Малыш запел под аккомпанемент пианино «This I Love», которая так зацепила своим смыслом и мотивом Тики ещё тогда, неделю назад, и в зале послышались восторженные свисты и возгласы, на которые юноша понимающе улыбнулся, лукаво сверкая глазами, и мужчину полностью захватило собой последовавшее сразу же за мягким голосом редиски соло электрогитары.

Вообще, музыканты на сцене были потрясающими. Такими же великолепными, как и сам Аллен, — они действовали как единый организм и буквально затапливали зал своей энергетикой.

А Малыш пел так, словно песня была про него. Хотя… чёрт подери, Тики понимал, что юноша выбрал для этого вечера (да вообще, для всех, на самом деле) именно то, с помощью чего можно было выразить свои чувства. Аллен пел об одиночестве и надежде, что найдётся тот человек, который внушил бы ему, что он живой.

А когда под воздушные звуки гитары редиска с беззаботной улыбкой на лице незамысловато свистел, прикрыв глаза, и просил забрать себя в волшебный мир мечты, Микк почувствовал, как внутри него что-то взрывается от избытка воздуха. Словно в его лёгкие внезапно вдохнули так много кислорода, что грудная клетка не выдержала и раскрылась, отпуская в свободный полёт все чувства и ощущения.

Эта песня Scorpions — «Wind of Change» — была второй услышанной Тики песней данной группы. И — самой любимой теперь, если на самом деле. Она была настолько… не воздушной даже, а какой-то… свободной как ветер. И этот свист — он казался почти что ветром — или шелестом ветра, его отзвуком, тенью. Его… голосом?..

Неа пораженно замер, закусил губу до побеления и вдруг зажмурился, замотав головой.

Малыш пел про далекую Россию — про Москву-реку и про парк Горького — и это было настолько потрясающе живо и хорошо, что… Тики и сам, наверное, губу прокусил до крови. Потому что хотелось покричать, подпеть, вскочить на сцену и заключить Малыша в объятия. Слишком это было… слишком уж вдохновенно.

Когда музыка и легкий незатейливый свист стихли, мужчина выдохнул.

Что ж… осталась последняя. Последняя песня, подходящая Аллену больше всего и именно поэтому, как видно, оставленная на десерт.

Тики тронул не отрывающего глаз от Аллена друга за плечо и прочистил горло. Надо воспользоваться этим коротким перерывом в течение которого младший Уолкер говорил о песне на бис, и сказать ему.

— Неа… — мужчина дернулся от прикосновения и резко обернулся к нему. — Вообще-то я привел тебя сюда не музыку послушать, а… рассказать кое-что…