Клан
Шрифт:
От предложения выпить не отказался никто, после чего гости начали наполнять свои тарелки.
— За отвагу государя нашего, за великие планы его! — опять подскочил сотник. — Пусть правит вечно!
Присутствующие, равно как и сам царь, еще раз осушили бокалы. Но не успели они как следует утолить первый голод, как сын конюха снова вскочил, в очередной раз произнося здравицу своему повелителю. После четвертого тоста в голове Петра зашумело, глаза начали слипаться.
— Сейчас, мои храбрые солдаты, — пробормотал он. — Хватит есть, нужно идти на Москву. Сегодня или никогда…
—
Царь поднял голову, недовольно ей тряхнул и тут же взвыл от резкой боли в висках:
— О Господи! Где я? Сколько сейчас времени?
— За полдень уже, государь, — чуть отодвинулся Сашка Меншиков, наполовину лица которого расползся страшенный сизый синяк. — Поднимайтесь же скорее! Отец письмо прислал: донес кто-то царевне о разговорах ваших вчерашних. Холопов она послала убить вас, скачут ужо. Стрельцов мутит, сама на трон венчаться хочет.
— А я?
Сотник потешных полков молча перекрестился.
— Проклятье! — У Петра мгновенно выветрились остатки хмеля. Он скатился с широкой перины, схватился за штаны, принялся натягивать поверх исподнего. — Дал Господь сестрицу. Теперь чего?
— Кони оседланы. Бежать надобно. Салтыков молвил, в Троице-Сергиев монастырь укрыться можно. Настоятель там митрополитом недавно рукоположен. А митрополит вам благоволит. Опосля того, как земли округ Амура Софья китайцам отдала, он царевну на дух не переносит. Предательницей кличет.
— Ну, так поскакали… — Подпрыгивая, юный царь натянул сапоги и, прихватив с кресла кафтан, ринулся к двери.
До высоких, потемневших от времени стен обители Петр с небольшой свитой домчался всего за два часа, и только когда за ним закрылись две пары дубовых ворот, а пушкари заняли свои места на стенах возле тюфяков, пищалей и бомбард, государь несколько успокоился, однако к настоятелю в келью не пошел — понурив голову и кусая губы, он измерял широкими шагами утоптанный монастырский двор от стены до стены.
— Стрельцы! — закричали монахи с надвратной башни.
Царь остановился, словно налетев на невидимое препятствие, повернул голову к воротам, но пойти туда сам не решился.
— Меньшой, где ты там?! — подозвал он сотника. — Иди, посмотри, что там происходит?
Сын конюха стремглав помчался к лестнице, через несколько минут вернулся:
— Стрельцы московские, государь, — запыхавшись, сообщил он. — Тегиляи синие и красные. Еще полки иноземного покроя [50] подходят. Рать великая собирается. Как бы штурмовать обитель святую не посмели, — торопливо перекрестился он. — Нешто зачем силу такую собирать?
50
Полки иноземного покроя — русский аналог современного Французского иностранного легиона. Полки формировались из наемников в основном скандинавского, немецкого и британского происхождения.
— Понятно, — кивнул царь, ощутив меж лопаток неприятный холодок. — Стало быть,
— А не пойду, государь! — вскинулся паренек. — С тобой останусь, Петр Алексеич. Ты мой государь.
— Верю тебе, — порывисто обнял мальчишку столь же юный царь. — Верю. Ну, коли так, то и крест нам принимать общий…
— Может, сперва перекусим, Петр Алексеич?
— То правда, — вздохнул царь. — Поесть тоже надобно. Пошли, узнаем, чем братия потчуется.
На монастырь медленно опускалась ночь. Холодная мгла разрывалась тысячами и тысячами костров, раскинувшихся за стенами, и несколькими факелами, пылающими на монастырских башнях. А когда первые утренние лучи разогнали сумрак, к вратам подошел одинокий богатый боярин в соболиной шубе, крытой алым, шитым золотом, сукном; под ней виднелась столь же дорогая ферязь и свисающая с пояса длинная сабля. В руке боярин сжимал посох, коим и постучал в ворота:
— Воевода стрельцов московских, боярин Андрей Шувалов к государю нашему Петру Алексеевичу челом бьет!
Воевода отступил, дожидаясь ответа. Спустя примерно полчаса сухо загремел засов калитки, наружу через приоткрытую створку вышел Петр, в одной шелковой исподней рубахе и коричневых шароварах, заправленных в яловые сапоги. Следом протиснулся Меншиков, с силой сжимая пальцы на рукояти спрятанного пока в ножны палаша.
— Здрав будь, воевода Шувалов, — кивнул юный государь. — Реки, зачем звал?
— И ты здрав будь, государь наш Петр Алексеевич, — низко, почти до земли поклонился ему боярин. — Послала нас на тебя царевна Софья с нехорошим наказом. Однако же помыслили мы, воеводы, сотники стрелецкие да дети боярские, и так разумели. Грех великий кровь царскую проливать. Не станем мы сего позора на душу свою брать. Твою руку принимаем, Петр Алексеевич. Ты — царь наш словом Божиим, тебе и править.
Юный царь улыбнулся. Сперва неуверенно, потом широко, потом еще шире, пока наконец громко не захохотал. А затем решительно приблизился к воеводе и крепко, до хруста в костях, его обнял.
— Любо, любо! — оглушительно заорали столпившиеся в воинском лагере стрельцы и наемники, издалека наблюдавшие за встречей. — Государю Петру Алексеичу… Слава! Слава! Слава!!!
Дружно грохнули бомбарды, выплеснув клубы густого белого дыма, и пушкари, подступив к ним с банниками, принялись старательно прочищать стволы от недогоревших кусочков пыжей и пороховых комьев. Царь запрыгнул на бруствер, прошел по нему из стороны в сторону, пытаясь хоть что-то разглядеть в плотном дыму, но просветов не было. Попали пушкари в цель, промахнулись — оставалось только гадать.
— Холодно, государь, — поежился Меншиков, который щеголял ныне в суконном мундире, скроенном по немецкому образцу: с большими накладными карманами, шитьем по вороту и узкой донельзя, так что полы кафтана топырились в стороны, талией. — Может, пойдем, вина выпьем?