Шрифт:
Далия Трускиновская Кладоискатели рассказ
Пламя было желтоватое, бледненькое, и человек бывалый, в лесу не раз кормившийся и ночевавший, подивился бы – это что ж нужно в костер кинуть, чтобы такого диковинного цвета огонь получить?
Тот же бывалый человек, увидев блеклый полупрозрачный костер, кинулся бы опрометью прочь, теряя шапку с рукавицами, крестясь и отплевываясь, и долго бы потом рассказывал, как набрел на нечистую силу. А для чего нечистой силе такое затевать? А дураков в болото заманивать! Оно же, болото, как раз тут и есть,
А вот если у кого хватит смелости подойти – то и увидит тот отчаянный, что никакого огня нет – а стоит блеклое золотистое сияние над кучкой тусклых монет. А что с играющими языками – так это мерещится. Вблизи монеты словно в желтом пушистом сугробчике лежат.
Но это еще не все. Сев перед золотой кучкой и глядя сквозь мнимый костер, увидишь по ту сторону человека, мужика или бабу, совсем обыкновенного, тоже на земле сидящего, только одетого н совсем старый лад. И улыбнутся тебе оттуда попросту, без окровавленных клыков и прочей дури, которую горазды кричать заполошные бабы, набредя в вечереющем лесу на особо выразительную корягу или выворотень.
Так вот – то, что издали казалось пламенем, было желтоватое и бледненькое, однако прекрасно освещало мрачноватую под густым потолком из еловых лап поляну и девку на ней, ворошившую палкой монеты, словно уголья, чтобы поскорее прогорели.
Девка и сама была бледновата, нос – в веснушках, волосы же, собранные в недлинную и толстую косу, – рыжие, поярче огня, не пронзительного, а вполне приятного цвета. И она тихонько пела «подблюдную», хотя была тут в полном одиночестве, без подружек, и до святок оставалось почитай что полгода.
– Уж я золото хороню, хороню, чисто серебро хороню, хороню, – печально выводила она. – Гадай, гадай, девица, гадай, гадай, красная, через поле идучи, русу косу плетучи, шелком первиваючи, златом приплетаючи…
Хрустнуло – девка подняла голову и нисколько не удивилась тому, что из темноты вышел к ней белый рябоватый конь. О таких говорят – в гречке. И эта гречка, бывает, проступает только к старости.
– А, это ты, Елисеюшка? – только и спросила. – Опять не получилось?
– Устал я, Кубышечка, – отвечал конь Елисей. – Которую ночь так-то по дорогам шатаюсь. Повзбесились людишки! Раньше-то как? Увидят коня – и тут же ему хлебца на ладони – подойди, мол, голубчик! И по холке похлопают! А сейчас – словно сам сатана из куста на них выскочил! Шарахаются, орут, бежать кидаются! Точно дед Разя говорит – последние дни настали…
– А все через гордость свою страдаешь, – заметила Кубышечка (причем это прозвище оказалось ей вовсе не к лицу, была она не толще, чем полагается здоровой девице на выданье). – Тогда и надо было в руки даваться, когда тебя хлебцем приманивали. А ты все перебирал, перебирал! Того не хочу да этого не желаю! Тот тебе плох да этот нехорош! Вот и броди теперь, как неприкаянный!
– А ты – не через гордость ли? – возмутился конь.
– Я не гордая, я – разборчивая. Девушке нельзя с первым встречним, – спокойно объяснила Кубышечка. – Глянь-ка – сохнут? У тебя нюх-то острее моего!
И выкатила коню под копыта несколько золотых копеек. Кстати сказать, это были
Елисей наклонил красивую голову и обнюхал монетки.
– Зря беспокоишься, давно все просохло. Вранье это, будто золото от сырости плесенью покрывается.
– Вранье не вранье, а просушивать надо. Серебро, кстати, тоже.
Конь задрал голову и поглядел на небо.
– Утро уже…
– А когда и сушить, как не утром, на солнышке?
– Ну, уговорила.
Елисей встряхнулся, и тут же раздался звон. Рядом с золотой кучкой образовалась серебряная и принялась расти, мелкие кривые черноватые монетки словно бы зарождались в воздухе на уровне конского брюха и падали ровненько, образуя нечто вроде большого муравейника.
– Ишь ты! – похвалила Кубышечка. – Ты из всех из нас, погляжу, самый богатый. А вот фальшивая, глянь! Выбросить бы!
– Выбрось, коли умеешь! – буркнул конь. – Нет, им всем вместе лежать на роду написано, пока не отдамся. А тогда пусть уж хозяин разбирается!
– Разберется, как же! Не смыслят нынешние в серебре-то…
Конь согласно кивнул.
– И кладов теперь не прячут, – добавил он. – Вот любопытно – как же они деньги-то в смутные времена хранят?
– А может, и прячут… – Кубышечка призадумалась. – Прячут, да нам не докладывают.
– Кабы прятали – мы бы знали. Всякий новый клад полежит-полежит, да и выходить начинает. Скучно же лежать-то!
– А коли в городе? Закопают его, бедненького, на огороде, у колодца, ему и выйти-то страшно! – Кубышечка вздохнула. – Там-то народу густо, человек и не захочет, а рукой притронется – и вот он, клад, бери его, собирай в подол! Не то что у нас, в лесу!
– Ты бы вспомнила, кто нас с тобой схоронил!
– А чего вспоминать – лесные налетчики!
– А городской-то клад честным человеком положен. да-а… Чего ему шататься, хозяина себе высматривать? У него законный хозяин есть, и с наследниками! Это нам – в такие руки угодить, чтобы тем разбойные грехи замолить…
– А ты действительно такого человека ищешь, чтобы… – Кубышечка не договорила, но Елисей понял.
– А ты-то разве не ищешь? Вот идет он по дороге, а ты из кустов глядишь и думаешь себе: э-э, дядя, тебе не то что золото, тебе медный грош доверить нельзя, сейчас в кабак с ним побежишь! Ты же не всякому являешься? Ты же…
Тут конь поставил уши, пошевелил ими и опознал еле уловимый шум.
– Дедку нелегкая несет…
– Горемыка он, Елисеюшка.
Дед и на дорогу не выходил – бесполезно было. Его заклял редкой изобретательности подлец: на того заговорил, кто сумеет взлезть на сосну вверх ногами, имея при этом в руках мешок с пшеницей. Сам подлец уж триста с хвостиком лет, как помер, а дед остался горьким сиротой. Кабы он знал о существовании мартышек и о том, что есть мастера их обучать, то уж додумался бы, как подать о себе весточку такому мастеру. Но из живности он видывал только деревенскую домашнюю скотину.