Кладезь бездны

Медведевич Ксения Павловна

– Джунайд!
– без церемоний крикнул аль-Мамун.
– Входи, о шейх!

И понял, как истосковался по простоте и ясности военного похода. Вот враг, вот друг. Перепуганная, покорная Нум, ластящаяся к руке... Мда, теперь все гораздо сложнее...

Меж тем, суфий, как кошка, подкрался поближе. В открытую рассматривать посетителя не годилось, так что аль-Мамун кидал любопытные взгляды украдкой.

Что ж, теперь он ясно видел: в облике шейха не осталось ничего человеческого. Даже кожа утратила кофейную ашшаритскую смуглость и стала оливковой -

а может, так казалось из-за отсвета солнца на зелени пальмы.

– Наставь меня, о шейх, - без обиняков попросил халиф.

– Какую притчу рассказать моему господину?
– почтительно осведомился Джунайд.

– Расскажи то, что считаешь нужным, о шейх, - почтительно сказал аль-Мамун.

Джунайд прищурил свои кошачьи глаза:

– Я расскажу тебе притчу о собаке и суфии, о повелитель. Вот она:

"Однажды к суфию подошла собака и некоторое время шла с ним рядом, деля дорогу. Суфию надоело ее соседство, он поднял палку и ударил собаку несколько раз. Та оскорбилась и отправилась с жалобой к царю Дауду ибн Абдаллаху. Собака пала царю в ноги и сказала: "Я защищала этого человека от диких зверей, а он обошелся со мной так жестоко!". Царь рассердился и, призвав к себе суфия, сказал:

– Как ты мог так жестоко поступить с бессловесной тварью!

В оправдание суфий сказал:

– Я тут ни при чем. Собака сама во всем виновата - она запачкала мою одежду! И потом, что сказали бы люди, увидев меня рядом с нечистым животным!

Но собака все равно считала себя несправедливо обиженной. Тогда несравненный царь сказал так:

– Возьми от меня возмещение за жестокий поступок этого человека!

Собака ответила:

– О мудрый и великий! Увидев этого человека в одежде суфия, я подумала, что он не причинит мне вреда. Если бы я увидела его в обычной одежде, разумеется, я постаралась бы держаться от него подальше. Моя единственная вина состоит в том, что я полагала внешний вид служителя истины залогом своей безопасности. Если ты желаешь наказать его, отбери у него одеяние избранных. Лиши его права носить хирку человека праведности".

Некоторое время помолчав, аль-Мамун сказал:

– Я вижу, судьба Тарика беспокоит тебя, о шейх. Ну что ж, не буду скрывать. Многие склонны толковать твою притчу так: пес всегда возвращается к своей блевотине.

– У притчи другой смысл, мой повелитель.

В молочные, белесые, совершенно нечеловеческие глаза трудно было смотреть долго, и аль-Мамун сморгнул.

– Какой же, о шейх?

– Ошибочно всякий раз думать, что человек лучше собаки.

Халиф долго молчал.

И наконец сказал:

– У меня другое мнение.

И тихо добавил:

– Если благоденствие покинет человека, от него отвернутся друзья и родные. А собака останется. Так что думать, что человек лучше собаки, - ошибочно в целом. Тарик - единственный, чью преданность не должен удостоверять мой хранитель ширмы. Кстати, где нерегиль? Ты ведь привел его, правда?

В ответ Джунайд тонко

улыбнулся.

– Я чувствую его присутствие, как щетину одежной щетки на ладони, - твердо сказал аль-Мамун.
– Причем поблизости.

– Ты чувствуешь в ладони нить Клятвы, - кивнул шейх и обернулся.

Нерегиль втек в комнату и как-то разом оказался перед халифом.

– Сейчас-то ты мне кланяешься!
– не сумел сдержаться аль-Мамун, глядя на покорно распластавшегося на ковре Тарика.
– Сволочь, что ты сделал с городом Мученика?!

Нерегиль мгновенно вытек из поклона и спокойно ответил:

– Я уничтожил осиное гнездо. Теперь у Мешхеда будет возможность стать городом. А не рассадником мятежа и смуты.

Аль-Мамун лишь досадливо отмахнулся - да и глупо жалеть о прошлом, начертал калам как судил Всевышний.

– Как так вышло, что они погибли?
– мрачно спросил он.

Тарик, против ожидания, вдруг сник:

– Сказать по правде, Абдаллах, за жизнь Ибрахима я бы не дал и медной монетки. На твоем месте я бы не стал щадить жизнь человека, предавшего тебя дважды.

– Это не твое дело.

– А вот Абу-аль-Хайджу я убивать не хотел. Он был благородный и порядочный человек, мне жаль, что так вышло...

– Мне тоже, - пробормотал аль-Мамун.
– Да будет доволен им Всевышний. Нужно будет назначить его семье выплаты...

В голове мелькнуло: а ведь Нум во время похода прислуживал мальчишка, о котором, вроде как, поговаривали, что это младший сын ибн Хамдана... Надо бы расспросить жену, при ней ли он еще...

– Впрочем, - встрепенулся халиф, выныривая из размышлений, - меня больше беспокоит другое. История аш-Шарийя ходит кругами: пора благоденствия, мятеж неблагодарных, кровь на улицах... Хотел бы я разорвать эту цепь событий, она представляется мне порочной. Все уляжется, и я пойду в хадж.

В тишине слышалось, как падают в пруд капли из фонтана - плюх, плюх...

– Абдаллах...
– вдруг начал говорить Тарик.

Халиф предупреждающе поднял руку:

– Оставим это. Я все понял, и ни в чем тебя не виню. Жди меня в столице. Я торжественно вступлю в Мадинат-аль-Заура. По улицам провезут пленных карматских вождей - пусть все жители видят, что секта еретиков истреблена. Ты встретишь меня у ворот дворца халифов во главе военачальников. На большом приеме я хочу наградить тебя у всех на глазах. Чтобы ни один грязный рот не смог сказать, что ты в опале, Тарик.

Нерегиль молча склонился в благодарном поклоне.

Аль-Мамун кивнул сам себе и продолжил:

– Джунайд, от моего имени напишешь вазиру барида: "Спросили одного мудреца: "Кто из людей в наихудшем положении?". И он отвечал: "Тот, в ком страсть одолела мужество и чьи помыслы удалились в высоты, так что его знания расширились, а оправдания уменьшились". Тахиру отправишь записку с бейтом великого Имруулькайса: "И меньше других людей мне нужен назойливый, Что мнит всех заблудшими, не зная и сам пути".