Клад
Шрифт:
Разговорчивость академика была по душе Жаксыбекову. Все пока складывалось к лучшему. Сидеть бы и молча слушать. Но не удержался, прорвалось любопытство.
— Удалось что-нибудь, Сергей Архипович? Признайтесь!
— Э-э, куда ты лезешь с вопросами, голубчик! О моих удачах погодим толковать… Скажи-ка лучше, зачем в этакую даль прикатил? Я ведь тоже человек любопытный. Выкладывай, с чем пожаловал?
Сардар уже открывал дорожный чемодан.
— А не желаете ли, Сергей Архипович, заглянуть в свои прежние записки?
Алтынбаев вывалил на стол слипшиеся в дороге папки. Кали Нариманович, наскоро объяснив суть нынешних волнений, признался своему учителю:
— Совсем
В вагончике стало совсем тихо. Академик боднул взглядом привезенный издалека ворох бумаг.
— Ну-с, показывайте, что вы тут поднакопили?
Три дня продолжалось вынужденное гостевание актасских горняков в Устюрте. И ни одного часа приезжие не потратили даром. До глубокой ночи продолжались снурниковские чтения земных недр. Гости восторгались и спорили с наставником, слушали его разинув рот.
— Давайте подытожим наши суждения, — сказал Снурников в последний день их пребывания в Устюрте. — Из всех привезенных материалов наибольший интерес представляет, пожалуй, проект Казтуганова. Помню, помню этого шебутного джигита! Есть, конечно, и в других материалах интересные наблюдения. Нам важны сейчас не детали, а более-менее целостная картина залегания руд.
Снурников прервался, подтянул к себе лежавшую сбоку тетрадь. Резким движением руки проложил вдоль листа две параллельные линии. Заштриховал.
— Вот в чем смысл предложения того парня… Он не разбрасывает буровые по флангам, исследует трещины и структуру горизонтов оруднения Ревнюхинской свиты. Здесь он нюхом чует новую структуру. Учтите, не горизонт нащупывает, верит в структуру!.. В его проекте лишь на околицах Актаса четыре предполагаемых участка… Насчет четырех, прямо скажу, я сомневаюсь, а на трех и мне видится верняк… — Сергей Архипович обозначил эти места на карте, обвел их двойным кружком. — Обратите внимание: разведчик сосредоточил на небольшом пятачке двадцать буровых! Значит, есть какая-то особая вера в удачу. А может, точный расчет… Мне по душе все это. Итак, друзья, в бой! Ничего больше не выдумывайте… Пересчитайте смету по нынешним расценкам… Это я советую сделать настоятельно. Ошибетесь в поиске — не поругают. Превысите нормы расходов — все вам зачтут, все грехи в кучу свалят.
— А вдруг опростоволосимся? — вслух подумал Жаксыбеков.
— Ты рискуешь, голубчик, тебе и отвечать!
Кали Нариманович смолк. Наступила решающая минута в беседе. Директор не из пугливых, рисковать в интересах производства приходится постоянно. Но то был свой риск. Подменяя геологов, Жаксыбеков как бы влезал в чужое для него хозяйство, деньги на это чужое требовались свои, и немалые. Как быть?
— А что, если мы в соавторстве с вами напишем записку в Госплан? Ваш авторитет сыграет…
Снурников не любил слова «соавторство».
— Стоит ли в Госплан? — лукаво произнес он, отводя глаза. — Оттуда позвонят Кудайбергенову. А у него ответ готов: «Был на Совиной — пусто». Слишком хорошо я знаю этого человека, упрям что осел… А в Совмин или в ЦК ты не обращался?
Жаксыбеков уловил подначку в словах старика. Смутился. Никак не ждал, что Снурников будет хитрить в разговоре. Это уже что-то новое. Трусит?
— Не понимаю вас, Сергей Архипович!
— Тебя, горняк, я тоже не понимаю! — сердито повел бровью ученый. — Зачем в такую даль забрался? Совет выслушать насчет руды или заполучить соавтора для кляузы?
— Подметное письмо на соседа
— Вот-вот, — продолжал академик. — Тяни за собой всех, будоражь профком, местный Совет, Общество охраны природы, кого еще… С виду коллегиально, а приглядишься: куча мала!
Жаксыбеков удрученно молчал. Ему всегда казалось: то, что на виду у людей, всегда свято.
— Впрочем, — повеселел Снурников, — если надумаешь все-таки писать, можешь ссылаться на мою записку двадцатилетней давности, адресованную уважаемому тобою Госплану. В свое время верил и я в силу исписанного моими каракулями листа. Цель была — не выходя из-за стола, с помощью ручки с чернилами поставить на колени Кудайбергенова. Не вышло, однако. Не те средства убеждения! Противники сильнее оказались! С тех пор докладные не пишу. Если потянет к сочинительству, отвести душу захочется — сразу отправляю свои записки в фонды. Авось кто-нибудь, вроде твоего оруженосца Алтынбаева, и в лучшие времена доберется до них, обратит в дело… Да что говорить! Много ли у нас с вами осталось годочков, чтобы просиживать за столом? А поле кто будет пахать? Земные радости все здесь! С людьми! И работать-то мы, кажется, научились… Скажи, не так?
Жаксыбеков, наконец-то уловив смысл поучений академика, сказал с облегчением:
— Значит, разведкой заняться? Да ведь я-то хоть сейчас! А что, если мы с Алтынбаевым в землю полезем, а вы за нами присмотрите пока?
Лицо Снурникова посветлело в улыбке. Он даже вздохнул, будто отвалил камень.
— Уф!.. Наконец-то слышу здравую мысль и вижу прежнего Жаксыбекова! Чего уж проще: иди в наш институт, подпиши там договор на сотрудничество. Вам выделят группу моих специалистов в помощь. Да, моих… Люди, между прочим, готовы. Они могут выехать через несколько дней. Недостанет у них зрения — сам загляну, проявлю интерес.
— Вот это дело! — воскликнул Жаксыбеков, потирая руки. — Спасибо! Будем считать, что не зря ездили. Правда, Сардар?
В день отъезда сидели допоздна. О многом говорили. Вспоминали дни молодости. Старались под конец встречи избегать разговоров о геологии, о поисках вообще, но слова прорывались и об этом. Ради чего, собственно, жили?.. Жаксыбекову было обидно за академика: большой знаток руд, непререкаемый авторитет в оценках залежей… А вот задвинут кем-то в тень, вроде бы совсем лишним человеком стал… Кто это сделал, кому выгодно? Почему сам Сергей Архипович смирился со своим положением?
Избрав удобный случай, спросил об этом. Смутил таким вопросом человека изрядно. Заговорил ученый нехотя, будто о давней болячке:
— Виноватых в моей истории много… Понимаю, это не ответ. Но лучшего объяснения не припас. И самый изощренный разбор того, что случилось, ни прежде, ни сейчас ничего не дал бы нам обоим, коллега. Сложным для всех нас, и хороших, и плохих, оказалось время. У каждого века были свои герои. Для других лет те герои небось и не годились бы, а своему часу пришлись в самый раз. Трудно взглядом окинуть наш путь: одно поколение людей обязано было шагнуть от лаптя и конного плуга до полета в космос! Такое вообразить немыслимо! А проделать надо. Отставание означало смерть! Нас окружали, нам грозили… Замешкайся чуть, и набросили бы оковы, превратили в рабов. Богатство растащили бы и жизни наши превратили в ничто… Полагалось во всем спешить. Вот и старались, не щадили себя, голубчик. Напряжение первых пятилеток — закладывали основы… Четыре года войны… Восстановление… А призыв один: «Давай, давай!»