Клад
Шрифт:
Многие женщины Актаса откровенно завидовали семейному счастью Сагилы. Женщина не спорила со знакомыми и подругами. Да и о чем спорить? Счастье ведь каждый человек понимает по-своему. Увидит иная свежий цветастый халат на директорше, оттеняющий румянец на ее щеках, и в голос хвалит ее вкус, а обладательницу халата называет счастливой. А цена этому счастью — две десятки, не больше. Пойди за угол к универмагу и обрети точно такое же, потратясь совсем немного. Для соседей не было секретом: супруги Жаксыбековы жили в согласии и достатке. Все прихоти хозяйки дома здесь исполнялись без промедления. Женщину никогда не волновали такие проблемы быта: что сегодня приготовить на обед, в чем пойти в театр или во что обуться в ростепель? Все у нее имелось на любую
Впрочем, у каждой женщины свое понятие о рае. Скорым на язык подругам Сагилы нелишне было бы хоть изредка спросить о том у самой хозяйки роскошно обставленного дома.
Дети Жаксыбековых давно выросли. Разумеется, едва получив аттестаты зрелости, заявили о своем нежелании долго оставаться под родительским кровом. Учились старательно. Это было в характере родителей — всегда стремиться к чему-то большему, чем имеешь сегодня. Оба сына окончили горный институт, получили диплом инженера. Теперь они семейные, живут в Алма-Ате. Младшая дочь Ляззет, в Москве, в аспирантуре.
Сагила в прежние годы брала внуков на воспитание. Она хотела растить их, как сынов, ласкать, заполнить свой день заботой о малышах и тем самым скрасить себе остаток жизни. Снохи, Айгуль и Фатима, поначалу, когда младенцы были беспомощными и требовали неусыпного внимания, даже поощряли свекровь в ее нежной любви к внукам, охотно отдавали малышей, привозили к «предкам» издалека. Но едва крошки начинали ходить и о чем-то лепетать, называя бабушку мамой, красотки грубо разрушали их счастливое сообщество, заставляя тем самым Сагилу терзаться тоской по детским голосам и ручонкам, скучать и чувствовать себя никому не нужным существом на свете.
Пробовала напомнить о правах на внуков, но куда там! Только смеются: спасибо, мол, за помощь! Дети при ее пригляде росли крепкими, как сбитень, ни разу не заболели, не расквасили носа…
— На школьные каникулы снова окажем честь, — бросали на прощанье сыновья и невестки.
Но это лишь слова. Приходили и уходили каникулы. В редкую стежку теперь заглянут детки в Актас, проездом. А потом пошла мода: на лето к морю, а то и за границу. Только и поглядишь сквозь слезу вслед… Не спешила Сагила Байболовна ругаться со снохами, и вообще она не умела ни с кем по-крупному объясняться. Характером она удалась подельчивая, с болью в сердце подчас покорялась всякому, кто похрабрее да напористее. Так они в конце концов остались вдвоем в обширной квартире на тихой окраине.
Сагила давно могла бы уйти на пенсию, но она страшилась одиночества в их жилье. Работала учительницей математики в пятых-шестых классах казахской школы. Раньше была директором в этой школе, но, почувствовав в себе возраст, отказалась от лишней нагрузки, попросилась в рядовые педагоги, на половину обычной ставки. Готовилась к занятиям она тщательно, будто к лекциям в Академии наук, и этим заполняла избыток свободного времени. Если бы ее вдруг спросили, счастлива ли она, в чем ее счастье, — Сагила Байболовна ответила бы не раздумывая: «Мое счастье в тех трех-четырех часах общения с детьми, когда я прихожу на уроки». В таком ответе она ничуть не покривила бы душой. Математику от самых истоков она знала преотлично, уроки ее были похожи на веселую игру в отгадывание чисел и распутывание формул — так искусно Жаксыбекова вела ребят по лабиринтам взаимозависимых цифр, сама увлекаясь не меньше своих воспитанников. Обширный дом с его вечными заботами она потихоньку запускала. Едва возьмется за уборку, ей вдруг становилось тоскливо и вся эта возня с коврами и хрусталем кажется пустой, никому не нужной. Муж, занятый своими служебными делами, не замечал, протерта ли ваза для цветов. Гостей они почти не приглашали: не те годы… Сервизами и фужерами, собранными
Кали до глубокого вечера на комбинате, у него на уме только проценты выполнения да тонны добычи… А придет, едва выпив кумыс, садится за телефон обзванивать тех, с кем не договорил в кабинете или в цехе. Что правда — иной раз позвонит и ей со службы. Мол, задерживаюсь, скоро не жди, обедай одна… Напрасно спешила, волновалась, держала пищу в духовке, сберегая в жаровне вкусные запахи. Но и такие звонки в редкость. Чаще забывает напомнить о себе.
Но вот наступает вечер. Благо бы возвратился, как все люди, отработав положенное. Прибьется к дому без малого в полночь, как выжатый лимон, равнодушный ко всему на свете. А жены вроде и совсем нет в доме. Ни словечка для нее не осталось, все выговорил на работе. Спешит в постель, ворочается, вздыхает, хватается за часы, всегда лежащие на тумбочке рядом с кроватью… Вот и объясни людям, в чем твое семейное счастье!
Бегут дни, похожие один на другой, как вода, падающая из крана капля за каплей.
Подавая пиалу чая перед уходом мужа на работу, Сагила задержала свое внимание на его осунувшемся лице. Будто впервые увидела глубокие складки на лбу, красные от бессонницы глаза. Жалея, покачала головой.
— Отчего вздыхаешь, байбише?[34] Что-нибудь в школе не ладится? Класс плохой попался?
— Ляззет долго не пишет. Прежде в две недели раз вспоминала о нас, звонила, подавала о себе весть.
— Вызови на переговоры.
— Заказала на вечер, — смерила супруга долгим взглядом. — Ты бы сам с ней, Кали… Да построже, родительским словом пристращал… Матери они не очень-то слушаются.
— Ха! — произнес Жаксыбеков, отхлебывая чай. — Нашла кем пугать! Ты учительница, у тебя всякие там приемы воздействия… А я что ей скажу? От меня им всем требуется лишь карман. Для Ляззет ты человек особый, вы — женщины. Одно слово: мать!
— Мать! — повторила Сагила со вздохом. — Ляззет давно считает себя взрослой. Больше того, старенький мой, я страшусь той минуты, когда она заявит как бы между прочим: «Я сама теперь мать!..» С характером они у нас сызмальства, упрямые. Видно, в тебя. А дочь и росла-то оторвой, на мальчишку больше походила. Боюсь я за нее, Кали! Ох, как боюсь?!
Кали Нариманович закашлял, проявляя недовольство таким разговором. В отличие от супруги, ему из троих детей больше нравилась дочь: ласковая, внимательная к родителям. А что бойкая нравом — хорошо даже! Теперь тихоней не проживешь. Свои же сверстники затюкают, отодвинут в сторонку.
— Утренняя гимнастика для промывания мозгов? — спросил Кали, подтягивая поближе к себе телефонный аппарат. — Давай отложим разговор о детях на вечер. Если опасаешься за Ляззет, навести ее. Поживи недельку-другую. Мало покажется, оставайся на месяц. Я перебьюсь без тебя.
— Нашел что посоветовать! — недовольно ответила жена. — Нешто я пенсионерка у тебя? В школу надо собираться!
Кали усмехнулся, не стал спорить. Впереди сложнейший день с выездом в областной центр.
Сагила восприняла его усмешку как намек на возраст. Давно уговаривает супругу оглянуться на себя. И у самой все чаще прорываются слова о выходе на пенсию. Ворчит, хватаясь за поясницу:
— Рано или поздно придется распрощаться с уроками! О своих детях забываю… Лучше бы к ним ездила, недельку у одного, затем у другого. Понянчила бы внуков. Небось нашлось бы и там занятие.