Клад
Шрифт:
Постепенно в голове разведчика складывалась картина крутопадающих структур, не очень покоряющихся обычному бурению. И вдруг — очередная скважина принесла радость! Сверкающий от частого применения керн, еще дышавший глубинным теплом, тяжело опустился на ладони своего повелителя. Он был наполнен ценнейшим сырьем!
Казыбек не спешил торжествовать победу. С тем же озабоченным видом, что и прежде, он посылал бурильщиков на новые профили. После трех удачных проб подряд счел нужным доложить теперь уже о несомненной находке мсье Селиму.
По традиции геологов за Казыбеком оставалось право дать имя новому месторождению. И он не
Слово «айн» придавало особый смысл этому названию. Кто знает, не станет ли новый рудник символом расцвета металлургии в республике, как окрыляло алжирцев на добрые дела и подвиги имя непокорного Кадра?
Между тем росла популярность самого Казыбека. Обнаружение запасов руды там, где подобных находок не ждали, вызвало немало похвальных откликов в прессе. Слава росла, будто ком, грозя превратиться в сенсацию после того, как один дотошный журналист узнал, что советский геолог Казтуганов — не просто себе русский, а потомок мусульман, чуть не свой брат для арабского люда. Дальше пошли слухи: мол, в удаче приезжего специалиста есть что-то освященное молитвами дедов… Разговоры окончились подробным интервью для национального телевидения, где пришлось раскрыть кое-что из особенностей поиска в глубинах, без всякой связи со всевышним… Казыбек стал желанным, своим человеком чуть не в каждой семье. Его стали узнавать на улице… Произошло это в пору, когда удачливый геолог считал оставшиеся недели до отъезда на Родину.
Казыбека пригласили в наше посольство. Он догадывался о причине приглашения, но ничего уже не могло его остановить в созревшем решении.
— Алжирское правительство, — заявил, улыбаясь, посол, — высказало намерение отметить ваш труд достойной наградой. Такое редко случается с людьми иностранного происхождения, тем не менее это становится для всех нас и для вас в первую очередь отрадным фактом.
Выслушивая хорошие слова о себе, Казыбек смущенно улыбался, выражая ответное удовлетворение пришедшими на ум словами благодарности, твердил, будто заученный урок вежливости:
— Я ведь не за орденом приехал… Наше дело — работать, коль доверили. А если повезло несколько больше, чем другим, что ж…
Посол, высокий мужчина, не по годам стройный и напоминающий собою голубя мира в белом чесучовом костюме, с внимательным взглядом усталых карих глаз, беседуя, постепенно увлекал Казыбека к двум креслам, расположенным у затемненного шторами простенка, в глубине зала. Мужчины сели, оживленно разговаривая. На этот раз больше говорил Казыбек. Посол с затаенной надеждой в глазах слушал не перебивая, хотя глава дипломатического учреждения мог всю эту историю знать от других посвященных, и, наверное, знал.
— Все материалы открытия переданы фирме. Те собираются проектировать новую шахту… Таким образом, срок службы рудника продлился на много лет. Объем работ немалый, но затраты вскоре обернутся выгодой большей, чем ждали.
Собеседник Казыбека согласно кивал почти облысевшей головой и смотрел между тем уже не на Казыбека, а несколько в сторону.
— Извините… Очень любопытно услышать все это… Но у меня для вас имеется важное предложение. Оно не от меня исходит, я, как видите, не специалист в геологии, можно считать, эта просьба продиктована логикой событий…
Посол явно растягивал фразы, будто
— «Сонарем» предлагает вам остаться здесь еще на один срок… Не скрою, вас хотят использовать в качестве главного консультанта геологоразведочной службы страны… Это большое доверие, товарищ Казтуганов.
Казыбек усмехнулся. «Мягко стелет посол! Сначала сообщил о награде, затем — расплата за нечаянную радость двумя годами мучений на солнцепеке днем и в невыносимой духоте по ночам».
— Разумеется, никто не может заставить вас остаться, если к тому нет условий. Но вы сами понимаете: не всегда человек живет по заранее намеченному плану. Интересы общества диктуют подчас любому из нас…
И тут посол сослался на собственный пример. Он служил в африканских странах одиннадцатый год.
Неожиданно для себя Казыбек отыскал причину для отказа и поспешно проговорил:
— Мы не готовились продлить срок отлучки из дому… Жена уехала! Посоветоваться бы, да не с кем.
— Напишите ей, объясните ситуацию, — спокойно вразумлял дипломат. — Если она пожелает вернуться, визу получит… Человек вы здесь известный. Советую подумать.
— Есть над чем подумать.
— Ради бога! — Посол, глядя Казыбеку в глаза, сцепил на груди пальцы. — Думайте, Казыбек Казтаевич.
Из резиденции посла Казыбек вышел усталым, будто таскал мешки с песком. Трудно было удержать себя от желанной поездки домой. Разобщенная семья и он сам давно были настроены на скорые перемены. Он порой мучительно тосковал по Меруерт, с тревогой переживал долгую разлуку с родителями, возраст которых подходил к критическому. Отец в каждом письме напоминал о своих немощах и о его сыновнем долге…
В сны часто наведывались картины жизни в ауле. Видения эти возвращали в прошлое. Казыбек подчас переживал моменты, когда ему хотелось кричать в голос от тоски по своим. Он подолгу стоял на берегу моря и смотрел в ту сторону, где восходит солнце. Однажды ему возомнился вместо зыблющейся поверхности моря степной оазис с плавным кружением орла вдали, и он, сорвавшись с места, побежал к автобусу, чтобы услышать привычную слуху родную речь. Теперь от него требовались какие-то сверхусилия для обуздания самого себя. Если бы этот вежливый человек в посольстве хоть в чем-нибудь пережал, настаивая на своем, заговорил казенным языком, у Казыбека достало бы характера послать его ко всем чертям и с орденом и другими благами, лишающими его обыкновенных радостей общения с близкими. Теперь он, сидя в номере отеля, нервно грыз ноготь большого пальца и твердил с отчаянием:
— Как жаль, что отпустил тогда Меруерт! Вот чей совет пригодился бы сейчас!
3
Меруерт заговорила о доме чуть не в первые недели пребывания за рубежом. Она вдруг разлюбила приглянувшийся сначала вид на зеленую гору перед окнами виллы, мелкопесчаный берег лагуны и темно-вишневые небеса с крупными, в кулак, звездами.
— Тебе-то легко, ты занят с утра до вечера на шахте… А каково мне? — говорила она вечером мужу. — И словом не с кем перемолвиться. Брожу по дому, как немая: ни радио включить, ни по телефону поболтать. На улице чувствую себя совсем чужой, как с луны свалилась. Бормочу что-то сама себе. Скоро рехнусь, наверное.