Кира
Шрифт:
– Да что за комиссар? – расспрашивала Елена. – Толком расскажи Глафира.
– Ой, уж я и не знаю, как тебе сказать. Я, значит, тут в коридоре прибиралась…
«Ой, Глафира», – подумала Елена, – «так уж и прибиралась, подслушивала, как всегда, под какой-нибудь дверью».
– Слышу – три раза звонят. Ага, думаю себе, это к Елене, значит. А знаю, что тебя нет, так надо же сказать людям. Дверь открываю, она, на тебе, через порог шасть. Ну, девка-то эта, такая толстая, в очках и буравит меня глазами прямо насквозь, честное слово. А с ней ещё две девки
Рассказ Глафиры развеселил Елену. Она не сомневалась, что приходила однокурсница Варвара. Эта «скорая помощь», как её звали все студенты между собой. Она была готова помогать всем и всюду. Её вмешательство всегда было не к месту и вносило раздор, порождало нелепые ситуации. Но неуспех миротворческой и альтруистической деятельности нисколько не остужал пыл её всеобъемлющей натуры, а вовсе даже наоборот, побуждал к ещё большей активности. Спутниками её всегда были студенты младших курсов, ещё робкие, они быстро попадали под влияние решительной активистки, поборницы справедливости, однако так же быстро оставляли её, разобравшись в несоответствии громких слов и дел.
– Глафира! – торжественно произнесла Елена. – У меня к тебе большая просьба!
Хитро прищурив глаза и растягивая слова, делая невыносимые для любопытной Глафиры длинные паузы, она, переходя на шёпот, продолжала:
– Я очень тебе доверяю и потому прошу тебя: никогда не открывай дверь, если звонят не тебе, договорились?
И лёгкой, танцующей походкой пошла к своей комнате, оставив в коридоре оскорблённую до глубины души Глафиру.
Сергей Дмитриевич
Сергей Дмитриевич, сидя в купе мягкого вагона, ожидал обещанный проводницей чай и восстанавливал в памяти каждый день семидневного семинара – совещания для ректоров вузов. Он отметил очень много интересного в докладах многих участников совещания, и это интересное было связано с перспективой развития науки и её практического внедрения в промышленную систему страны. На расширение сети научно-исследовательских институтов и на подготовку специалистов государство выделяло большие деньги, что вызывало чувство глубокого уважения и доверия к правительству, совершающему такой мудрый шаг.
Всё было отлично, но на семинаре Сергея Дмитриевича впечатлило одно выступление, о котором никто не позволил себе высказаться в кулуарах университетского здания. Выступал очень высокий чин из НКВД. Он говорил чётко, скандируя каждую фразу, желая подчеркнуть особенную важность и актуальность темы доклада.
Он говорил об особой бдительности и ответственности всего преподавательского состава высших учебных заведений при зачислении студентов, которые предпочтительно должны быть из рабочей среды.
«Мы растим новую интеллигенцию, преданную коммунистическим идеалам, способную не только созидать, но и активно противостоять проникновению антикоммунистических тенденций, создающих реальную угрозу молодой социалистической системе, самой правильной,
Вредители, вокруг одни вредители – будьте бдительны!
Холодом могильных камней веяло от этих слов. Сама патетика выступления не оставляла и тени сомнения в серьёзности сказанного.
Сергей Дмитриевич, всю жизнь свою проработавший со студентами, хорошо знал настроение молодёжи и был уверен в ней. Студенты всегда были мятежными. Они хорошо принимали новое, не было в них косности, они были приверженцами глобальных изменений патриархальности российской. Он видел сейчас такой подъём энтузиазма, такую веру в Ленинскую идею построения нового, справедливого для всех социальных слоёв общества, что думать о возможности противостояния было, по крайней мере, смешно, если бы тема доклада не была бы так печальна.
С чувством тоски, вызванной ещё неосознанным страхом, покидал Сергей Дмитриевич Москву, и теперь, сидя в своем уютном купе, он размышлял о том, как доложит своим коллегам об итогах совещания.
– Чайку просили? – пропела низким грудным голосом проводница.
– Да, да, спасибо, милая, – поблагодарил Сергей Дмитриевич её, принимая душистый чай.
Колёса размеренно стучали, каждый глоток волшебного напитка расслаблял озабоченного ректора, по телу разливалась приятная истома, и Сергей Дмитриевич подумал: «В конце концов, одно выступление на совещании – это ещё не мировая катастрофа. И потом, этот офицер НКВД ни с чем другим и не мог прийти, как со специфической информацией».
Несколько успокоившись, он быстро уснул.
Таксист
Московский вокзал в Ленинграде встретил его обычной летней суетой. Небольшая группа пионеров в белых панамках и горячем багрянце пионерских галстуков весело что-то обсуждала. Они, очевидно, отъезжали в летний пионерский лагерь. Бабушки и мамы зорко бдили за своими непоседливыми отпрысками, которые обычно избирали самые опасные маршруты, рассыпаясь капельками ртути по перрону.
Сергей Дмитриевич любил эту обыденность, находя в ней особую прелесть жизни.
По небу, словно большие корабли, плавали тучи. Солнце, отчаянно пробиваясь сквозь них, коротко изливало тепло на мокрую от дождя землю.
«Узнаю тебя в твоей мятежной неповторимости, дорогой мой Ленинград», – улыбнулся Сергей Дмитриевич.
Перемена погоды никак не расстроила его, скорее наоборот, обрадовала. Чисто умытые дождём набережные, сверкающие маленькими зеркалами луж на тротуарах, свежесть влажного воздуха – всё это было более приятно для коренного ленинградца, чем непривычная жара, которая делала воздух тяжёлым от испарений и непереносимым.