Киномания
Шрифт:
Я все еще помню, какое воодушевление пережил, впервые обнаружив эти приемы — настоящая игра в прятки. Они появились в одной из самых ранних его работ, «Дама мечей», — кровавом триллере о цыганках-гадалках. Я назвал этот эффект китайской шкатулкой. На самом деле это был второй, подсознательный образ. В ключевой сцене фильма герой, юный психопат, самым жутким образом убивший свою мать, наклоняется, чтобы поцеловать невесту. В этот момент на короткое мгновение возникает искаженное ужасом лицо его матери, наложенное на лицо девушки. Этот эффект находится практически за порогом восприятия, и мы улавливаем его почти бессознательно, тут же отмечая фрейдистский мотив: подружка-мать. Увидев это в первый раз, я мог себе представить потрясение героя, но не ощущение почти невыносимого отвращения, вызываемого этим кадром. Он не просто пугает зрителя — он оставляет чувство болезненного омерзения. Для чего?
И только прогнав пленку через музейный монтажный столик, останавливая ее кадр за кадром, я понял, что за изображением матери есть еще одно — вернее, это второе изображение искусно смешивается с первым. Уловить его нелегко. Оно появляется в четырех кадрах, разнесенных приблизительно на четверть секунды. Каждое подсвечено так, что без умелого использования усиливающего фильтра его и не разглядишь. Да и с фильтром-то оно едва заметно.
Что же это за изображение? Мимолетное видение разлагающегося, но все еще живого тела, покрытого червями. Тело вроде бы даже извивается, пытается стряхнуть с себя этих прожорливых тварей. Эти мимолетные монтажные кадры используют удивительный механизм восприятия. Каждый из них в короткой последовательности повторяется дважды, отчего иллюзия движения на пленке оказывается сжатой и смазанной. И тем не менее даже за мгновение этот эффект срабатывает. Внимание зрителя, привлеченное едва видимым изображением матери, теперь настолько рассосредоточенно, что второй образ остается невоспринятым совершенно. Он проходит мимо сознания и остается незамеченным, но воздействует от этого ничуть не меньше.
Согласно всем известным принципам восприятия, такое изображение в изображении не должно запечатлеться в глазу — оно слишком мимолетно. Однако прием работает, поскольку Касл увязал в одно все три темы — невесту, мать, труп — с помощью мощного визуального образа, появляющегося на монтажных кадрах: пересеченного крестом круга, который несколько раз уже появлялся в картине и всегда в связи с мотивом похоти и насилия. Два пересеченных кинжала в кровавых потеках на круглом столе, проститутка, скрестившая ноги на ковре круглой формы, человек, пораженный пулей, разведя руки и ноги, замер в проеме круглого окна, перед тем как рухнуть наземь… Касл систематически в ходе фильма тренировал глаз зрителя, готовя его к восприятию этого тайного послания. Появившись, оно пронзает, как невидимый кинжал.
Еще более волнующим стало мое открытие приема, названного мной миниатюрным кодированием, — куда более мощного средства воздействия, к которому Касл снова и снова прибегал в своих более поздних картинах. Этот прием используется и в некоторых из его ранних немых фильмов, но именно в ею картинах про вампиров присутствует в полной мере.
Как сообщил мне Лерой Пьюзи, именно над этими картинами неделями просиживали обеспокоенные администраторы «Юниверсал», безуспешно пытаясь найти в них непристойности. Внешне эти фильмы были ничуть не более неприличными, чем другие вампирские опусы того периода. Они, как это было принято, содержали сексуальные намеки, но ничего явно выраженного — ни чрезмерного насилия, никакой тебе крови. В конечном счете студия произвольно решила вырезать по нескольку минут в каждом из этих фильмов — кадры, которые, по всеобщему мнению (хотя никто этого мнения не смог обосновать), были наиболее сомнительными. В таком варварски искромсанном виде эти фильмы были выпущены в прокат и стали единственными касловскими картинами, дожившими до конца сороковых годов.
Полные копии обеих картин, хранившиеся у Зипа Липски, содержали вырезанные эпизоды, и с каждым просмотром я все больше исполнялся уверенности в том, что эти фильмы в высшей степени непристойны, хотя, как и администраторы из «Юниверсал», не мог указать на конкретные кадры. Безрезультатными оказались даже мои поиски приемов, воздействующих на подсознание (которые я теперь считал непременным атрибутом касловских фильмов). Я пребывал в недоумении, пока среди материалов, приобретенных музеем из частных коллекций, не обнаружил короткую шестнадцатимиллиметровую катушку пленки неустановленной принадлежности. На кадрах этой пленки я узнал некоторых актеров из «Пира неумерших». Съемки явно делались в то же время, и костюмы на актерах были теми же — из «Пира». Здесь актеры были сняты в жестоких, кровавых и непристойных коротеньких сценах, склеенных затем в непонятном порядке. Ничего подобного среди касловских работ мне больше не попадалось. Даже по современным стандартам такой материал был бы отнесен к категории «X». Для чего были сняты эти кадры?
Она обнаружилась во фрагменте, изъятом студией. Когда его вырезали, люди испытали облегчение, хотя и не могли объяснить почему. Внешне эпизод всего лишь изображает званый обед. В разгар пира хозяин, граф Лазарь, приглашает подгулявших гостей остаться на ночь. Он предлагает тост, его поднятый бокал играет в сиянии свечей — всего доля секунды. В результате на пленке образуется блик, который по нынешним стандартам вполне приемлем, но в 1939-м считался браком. Однако Касл оставил этот кадр в фильме — поступок довольно смелый, хотя в то время его могли счесть недосмотром монтажера. Я знал, что уже видел этот блик прежде — на шестнадцатимиллиметровой катушке. Он появляется в сцене, где одна из приглашенных — полуобнаженная женщина, беззащитно упавшая на постель, — подвергается нападению летучей мыши. (Хотя актриса находится в зоне густой тени, я не сомневался, что это — Ольга Телл, в очередной раз пронизывающая фильм Касла эротическими флюидами.) Летучая мышь проползает по всему ее телу от бедер до груди и замирает у шеи. И в этот момент в глазах зверька отражается огонь из камина — такой же пронзительный лучик света и внезапный испуг.
Я выделил засвеченные бликом кадры из застольной сцены и подверг их исследованию всеми известными мне способами. Ничего обнаружить не удалось. Тогда я распечатал ряд кадров из этого эпизода, увеличив их в четыре раза. И только после этого в поднятом бокале графа я обнаружил обнаженную женщину и летучую мышь. Они были крохотные и перевернутые, а в следующих кадрах покачивались туда-сюда, словно пузырьки, плавающие в ярком вине. Когда граф ставит бокал, их изображение остается — они невидимо присутствуют там, главенствуя за столом.
Я тут же принялся исследовать всю эту сцену таким же образом, увеличивая кадр за кадром. В каждом бокале, в каждом блюде за столом было это искусно спрятанное изображение. Обеденный стол просто кишел этими скрытыми символами похоти и смерти, предвосхищавшими жуткую судьбу гостей, которые все — один за другим — станут жертвами графа. Но даже и обнаружив это невидимое измерение сцены, я не приблизился к разгадке тайны, окутывавшей искусство Касла. Я не представлял себе, как эти изображения были напечатаны на пленке и как они могут восприниматься зрителем. Никто в здравом уме не сказал бы, что их можно «увидеть». Но теперь стало ясно, что именно этот материал и делал сомнительные сцены откровенно непристойными.
Я расширил поле своих поисков в застольной сцене, перейдя к глубоким теням в задней части зала. Здесь мне удалось найти еще одну игру в кинопрятки; я назвал это негативным вкраплением. Касл напичкал пористую темноту помещения массой скрытых изображений, напечатанных в негативе. Здесь были глаза, которые, как говорил мне Зип, любил собирать Касл, — невидимый монтаж преувеличенно вытаращенных глаз, исполненных злобы и извращенного желания, корчащиеся тела, страстные совокупления, акты садизма. Здесь скрывались вся кровь, вся непристойность, невидимые на поверхности фильма, и в таких количествах, что контора Хейза ни за что не выпустила бы это в прокат. Не было никаких сомнений — Касл поставил самую вампирскую из картин. Никто до него и никто после не передал с такой силой или так подробно эту болезненную эротику, эту отвратительную чувственность неумерших.
Мастер оптических иллюзий, Касл пошел еще дальше — он разработал яркий вариант негативного вкрапления. Именно этим и объяснялась необыкновенная атмосфера страха, которую ощутили мы с Клер при первом просмотре «Удара Потрошителя». Там вместо густых теней Касл применяет туман, за которым и скрывается этот тайный визуальный ряд, пронизывающий слабо мерцающую дымку лондонских улиц, насыщающий ее призрачной пляской незримых мерзостей. В картине были лишь намеки на те преступления, что приписываются историческому Джеку Потрошителю, — жестокое насилие, нанесение увечий, расчленение тел. Касл показал их, но на уровне бессознательного восприятия. Очевидно, что снимал он эти ужасы отдельно, работая с актерами сверхурочно или на другой съемочной площадке. Кадры эти были сняты небрежно и не дотягивали до профессиональных стандартов, но эстетические качества материала не имели никакого значения — в счет шла только мощь шокового воздействия. Когда все это умело вкраплено под ткань происходящего действия, туман, который насыщает картину, начинает жить собственной жизнью, словно некий злобный, лишенный тела разум бредит преступлениями, не дающими покоя больной совести Потрошителя. Туман, облака, дым, блеклые зеркала, рябь на воде — все это использовалось Каслом для неожиданного воздействия на зрителя при помощи запретных образов.
Мистики, розенкрейцеры, тамплиеры в Советской России
Научно-образовательная:
история
религиоведение
рейтинг книги
