Километры саванов
Шрифт:
– Не совсем. Левиберг думает, что именно так, и как все те, чье имя на слуху, боится скандала, даже если ему не в чем себя упрекнуть, предпочитает не поднимать волны. Вот почему в ответ на обычные предупреждения он опубликовал объявление и согласился на встречу, которую я назначил, хотя речь идет о другом.
– О чем же?
– Ему хотят сбыть бумаги, доказывающие участие его сестры в исключительно мерзкой истории. Именно эти документы мне и хотелось бы заполучить прежде, чем до них доберутся другие. Будет очень нелегко. Ребуль
– Тем более, – сказал он, – вся затея мне представляется глупой. Послушайте, я не понимаю, почему не шантажируют саму сестру?
– Я уже думал об этом. Навалились именно на Левиберга, потому что с помощью этих бумаг его хотят довести до каления и, думаю, расчет точен. Вот что мне пришло в голову. Вы свяжетесь с Заваттером и соберете все, что можно, о Левиберге. Сведения, которые я смог получить у сестры, вряд ли объективны. Вроде бы он ведет переговоры о покупке газеты "Меридьен", а конкурирующая группа хотела бы обставить его. Если это верно, то, может, стоит покопаться с той стороны. Видите ли, пока что все следы ведут к некоему покупателю. Я имею в виду не газету, а документы. Но меня интересует продавец этих документов. Когда я думаю о том, что единственным человеком, который мог бы, вероятно, повторяю, вероятно, меня просветить, был Леменье... Но Леменье...
Мой агент ухмыльнулся:
– Элен мне рассказала. Вы его получили на завтрак?
– Да, как холодную закуску.
– Вы думаете, объявление было адресовано ему?
– Ничего не знаю.
– Но ведь это можно предположить?
– А что дальше? Ведь теперь он онемел. Ребуль пожал плечами:
– В конце концов, нам на это наплевать. Разве нет?
– На что наплевать?
– Что он умер. Недоумеваю, как он умудрился дожить до таких лет. И кто бы его ни прикончил, Левиберг или кто-то другой...
– Ребуль, даже если бы нам и не было на это наплевать, что бы изменилось? Ухлопал его не Левиберг. Левиберга я только что видел. Он проявляет вполне объяснимую тревогу, как любой, кого шантажируют, но не более того. Нет, убийца не он. Леменье пал жертвой условий своего труда. Скверно, что произошло это в момент, когда он мог бы наконец пригодиться...
– А если именно у него находились нужные бумаги?
– Они по-прежнему у него, хотя я их не видел. Но надо признать, что я слишком торопился, и мой обыск не был методичным. Если удастся, попробую подойти к делу через Фару. Кстати, наш бедный комиссар, наверное, томится в агентстве. Не самое подходящее время его сердить, раз уж мы намерены просить его об услуге.
На улицу Полумесяца выскочила стайка орущих газетных продавцов. По всем концам столицы они разносили первые выпуски вечерних газет. У паренька, забежавшего в кафе, я купил "Сумерки".
Крупным шрифтом на всю первую полосу сообщали о господине Леменье, "своего рода журналисте", как стыдливо утверждала газета. Не удалось выяснить мотив
Дав последние указания Ребулю, я его оставил и вернулся в агентство.
Глава шестая
Грязное белье
– Мы вас заждались! – воскликнул Флоримон Фару, увидев меня.
Сидя в двух шагах от Элен, с большим желтым конвертом на коленях, он покусывал от нетерпения ус. Не обращая на него внимания, я обратился к секретарше:
– Дорогая, он с тобой поздоровался?
Я подмигнул ей в знак того, что однорукий мне все рассказал.
– Конечно, мэтр, – улыбнулась она.
– Он, видимо, не очень-то щедр на приветствия.
– Не валяйте дурака, – проворчал Фару. – Здравствуйте, раз уж вам так этого хочется.
– Привет, старина. Вы меня ждали?
– Выходит так.
– Боже милостивый! Так вам нечем заняться в Островерхой башне?
– О нет, совсем напротив. Скажите-ка мне, Бурма, относительно Доливе...
– Доливе?
– Моего бывшего коллеги, о котором вы мне говорили по телефону...
– Ах да. Не будем больше о нем, старик.
Я сел и взял трубку.
– Почему?
– Да просто так. Я считал, что он один из ваших людей. Оказалось, что он не из ваших людей, Я предполагал, что вы хотели подшутить надо мной. Так что вопрос закрыт.
Я зевнул. Он чуть было не последовал моему примеру, но удержался.
– Расскажите мне снова всю вашу историю, – тихо предложил он.
Я подкатился к нему с другой стороны:
– Что-нибудь случилось?
– Выкладывайте, выкладывайте. Пришлось подчиниться.
– Хорошо, – произнес он. – В котором часу это было?
– Видите ли... Было уже темно.
– И вы были пьяны?
– Да, изрядно.
– А тот малый?
– Да, конечно. Он вздохнул:
– Может, он был и не из моей конюшни.
– Черт побери, – возмутился я тоном налогоплательщика, чьи гроши транжирят.
Он пожал плечами, порылся в конверте, который держал как святую реликвию, и извлек оттуда фотографию, которую передал мне. Это вполне мог быть сыщик, описанный мне Ребулем, разве что помоложе.
– Вот он, Доливе, – сказал Фару. Я продолжал молчать.
– Ну так что?
Я спросил:
– У вас нет более свежего снимка?
Он хмыкнул:
– Да он совсем недавний. Его сделали всего несколько часов назад.
Из своего бесценного пакета он вытащил еще две совсем новые, ярко-блестящие крупноформатные фотографии, которые все время пытались свернуться. На одной Доливе предстал по пояс. На второй было видно только его лицо. То, что в альбомах художественных репродукций называют деталью. Как произведение искусства она бы не забылась. Малый выглядел поистине устрашающе.