Киллеръ для венценосной особы
Шрифт:
Император прошел мимо в двадцати шагах, так что через прицел можно было различить мелкие морщинки вокруг глаз, обошел по дуге стог и начал удаляться. Охлобыстин не отрываясь смотрел ему вслед через прицел, желая продлить сладостное переживание момента своего, никому не ведомого, величия.
И в этот момент ружье выстрелило.
Возможно, Охлобыстин забылся, снял затекший палец со скобы и случайно нажал на спусковой крючок. Или, быть может, соскочила какая-нибудь хитрая английская пружина. Или в замысловатом аппарате предусматривался еще какой-то особенный способ произвести выстрел,
Фигура императора замерла на секунду, затем медленно, неестественно исказилась, повернулась. Охлобыстин вновь увидел лицо – недоуменное, даже испуганное. Бессодержательный взгляд скользнул по укрытию стрелка без всякой задержки, успев, однако, ожечь оцепеневшего от ужаса Иннокентия Андреевича. От переживания своей фатальной оплошности Охлобыстин надолго потерял способность соображать в такт событиям; да и сами последующие события отнюдь не способствовали здравому рассуждению.
Если бы пуля из английского ружья действительно попала в императора, тогда… Тогда произошла бы совсем другая история, и она попала бы в учебники. Но в том-то и дело, что Охлобыстин промахнулся, да еще как промахнулся! И, вместо того чтобы коренным образом изменить судьбы России и мира, эта злосчастная пуля обрушила всю свою судьбоносную силу на людей маленьких, неприметных… Мало не показалось…
Между тем император огляделся, беззаботно махнул рукой и непринужденно продолжил движение по тропинке, через минуту скрывшись за поворотом. Скорее всего, туговатый на ухо Александр Павлович не расслышал негромкого хлопка выстрела, а пулю, прожужжавшую над ухом, принял за пролетевшего рядом шмеля. Словом, для него все обошлось – но не для Иннокентия Андреевича. Для него все только начиналось.
Как только император скрылся, Охлобыстин дрожащими руками зачехлил ружье, закинул сверток за спину, выбрался из стога и собрался было уже опрометью бежать к лошади, дожидавшейся в лесу, как вдруг его остановил не то крик, не то стон:
– Охлобыстин, стойте! Иннокентий Иванович замер, не смея даже подумать – к чему и с какой стати этот голос и кто мог оказаться свидетелем столь скандальной сцены. Крик доносился из кустов багульника, мимо которых только что прошел император. Иннокентий Андреевич не раздумывая бросился к ним, раздвинул упругие ветки и обнаружил за ними распростертого на земле Рогова. Тот лежал на спине, судорожно дыша и зажимая кровоточащую рану в груди; страдальческое лицо его казалось белее воротника кружевной рубашки. Как будто истратив все силы на предыдущий крик, он теперь шептал:
– Я ранен… Черт возьми, как глупо… Ну что бы вам выстрелить точнее? Ну почему так? Как глупо! Как глупо!
Только сейчас до Иннокентия Андреевича дошел смысл произошедшего. Промахнувшись в императора, он попал в Рогова! Но какого черта…
– Какого черта вы тут делали, Рогов! Мы ведь договорились встретиться в казармах!
– Я хотел…
После этих слов раненый начал нести какую-то чепуху; он мучительно агонизировал и скончался часа через три на руках у рыдающего Охлобыстина, тщетно пытавшегося облегчить его страдания.
Глава 14
Первый день после ужасного происшествия Охлобыстин пролежал без всякой воли к действию, послал только денщика оповестить в полку о своей болезни. На второй день к нему явился полковой приятель, поручик Шильдер, и прямо с порога принялся сыпать веселой скороговоркой:
– Привет, Иннокентий! Я к тебе с померанцами, бутылкою шабли, а также с визитом дружбы и долга. Во-первых, сам беспокоюсь, что это с тобой за хворь приключилась, а во-вторых, исполняю волю господина полкового командира. Представь, у меня к тебе от него целый опросный лист…
Охлобыстин бессильно повернул голову и спросил слабым голосом:
– Что с государем?
– О, как это верноподданно! Успокойся, друг сердечный, государь изволил выехать в Таганрог сегодня рано поутру. Новость надежная, от утренней караульной смены. Ты рад?
Охлобыстин облегченно вздохнул, перекрестился на образок Николы Угодника и бессильно откинулся на подушки.
– Не представляешь даже, как рад! Слава Богу!
– Да чего ж хорошего? Теперь совсем скука настанет… Алексей Федорович уже пообещал, что займется наконец фрунтом, по новому уставу. Вешаться впору…
При слове «вешаться» Охлобыстин вздрогнул. Шильдер удивленно посмотрел на него и сочувственно покачал головой:
– Э, да тебя лихорадит, братец… Ну-ка признавайся, что с тобой? Нет, дай-ка угадаю… А! Это от излишеств… У тебя роман с какой-нибудь тигрицей и полное истощение сил. Угадал?
Охлобыстин не смог сдержать кривой ухмылки. Если бы… Впрочем, Шильдер счел эту гримасу признанием и даже заерзал от нетерпения:
– Она красива? Молода? Может, ей нужен заместитель на время твоей болезни? Не жадничай, представь, каково ей сейчас – такой распаленной безумными ночами, страстной, томящейся… А ты лежишь тут изможденный, ни на что не годный… Да она наверняка на стенку сейчас лезет! Пожалей даму, Иннокентий. Обещаю, как выздоровеешь – верну обратно в полной сохранности… Ну как, по рукам?
Охлобыстин затрясся от нервного хохота в постели; Шильдер, чрезвычайно довольный своей находчивостью и остроумием, продолжал:
– Кстати, Рогов тоже пропал куда-то. У нас в эскадроне поговаривают, будто вы поели у него какого-то диковинного блюда и теперь оба животами маетесь!
Иннокентий Андреевич, не имея сил прервать ненормальный смех, повторил, задыхаясь:
– Животами маемся! На стенку лезет! Ну насмешил…
– Да нет, правда, дело серьезное. Александр Федорович приказал спросить, не знаешь ли ты, что с Роговым. Этак еще денек – и самовольная отлучка будет, рапорт придется слать. Ни слуху о нем, ни духу.