Киллеръ для венценосной особы

Дегтярев Константин

Диспозиция представлялась следующим образом. До отъезда в Таганрог оставалось трое суток. На первый раз имелся шанс отговориться от убийства невозможностью сделать верный выстрел, на второй… На второй – придумать что-нибудь еще… А вот на третий… Так далеко Иннокентий Андреевич не загадывал, имея в виду лишь одну, главную цель. Следует спасти государя, следует спасти всех этих сумасшедших гурманов, собирающихся у маньяка Рогова, и самого маньяка Рогова. Чем долее не совершится кровопролития, тем лучше.

О том, чтобы действовать активнее, например донести куда следует, не могло даже речи идти.

Во-первых, при вступлении в общество Охлобыстин дал слово дворянина не разглашать ничего из

услышанного. Во-вторых, даже если бы и не было дадено слово, сам факт доносительства представлялся Иннокентию Андреевичу не более возможным, чем полет на Луну. Часто ли думают люди о полетах на Луну? И разве всерьез? Имея практический склад ума, Охлобыстин изначально отвергал фантастические, по его мнению, способы решения проблем, вроде доносительства, предательства, явной лжи и прочего в таком роде. Весь этот арсенал авантюриста попросту не укладывался в его простую, прямолинейную систему понятий о мире. И, наконец, в-третьих, даже при готовности «настучать» оставался вопрос – а, собственно, кому? Четкой структуры, отвечавшей за безопасность монархии, в те времена еще не существовало. Военное начальство, скорее всего, попросту отмахнулось бы от нежданной заботы. Будто у генералов иного дела нет, кроме как интересоваться всякими бреднями, блуждающими в головах подчиненных! По службе исправны, и на том спасибо; а что болтают глупости – так это от безделья и потому, что войны давно не было. А давно пора бы турок проучить – уж тринадцать лет почти, как не учены, после наказания «Мечом и Прутом».

Таким образом в действие вступил самый простой план – саботировать убийство сколь можно долгое время, а там – будь что будет.

Первое покушение удалось провалить без особых проблем. Потренировавшись в стрельбе из английского духового ружья с диковинным увеличительным прицелом и вполне убедившись в его беззвучности, силе боя и кучности стрельбы, Иннокентий Андреевич в пять часов утра занял загодя избранную позицию на Каменном острове. Свое логовище он оборудовал между корней старой ивы, у ручья, пристроив громоздкое оружие в развилку ветви, растущей почти от самого корня. Будучи идеальной, с точки зрения скрытности, эта позиция оказалась, как и следовало ожидать, совершенно непригодной для эффективной стрельбы. Император появился около восьми утра, в полном одиночестве прошелся по своей излюбленной тропинке и ни разу не приблизился ближе, чем на сотню шагов. Даже для превосходного оружия, специально сконструированного для охоты на крупную птицу, такая дистанция не давала никаких шансов произвести успешный выстрел.

Днем, на службе, Рогов спокойно выслушал отчет о неудаче.

– Ну-ну, Иннокентий Андреевич, не расстраивайтесь. И на старуху бывает проруха, у нас еще две попытки есть, успеем. А я вам помогу, уж будьте покойны. Сегодня, после службы, отправимся на Каменный остров, осмотрим все как следует, придумаем что-нибудь. Одна голова хорошо, две – лучше.

Вечером они прибыли на место грядущего преступления и принялись с дотошностью инженеров вымеривать расстояния шагами.

– Вот! – воскликнул Рогов, отсчитав от поворота тропы двадцать шагов и упершись в стог сена, – вот этот стожок и приготовим.

– Думаете? – упавшим голосом отозвался Охлобыстин. – По-вашему, удобное место?

– Так удобнее некуда, Иннокентий Андреевич. Смотрите сами: цель ваша пойдет по тропинке поначалу прямо на вас, тридцать шагов – стреляете в грудь без возможности промаха. Потом вокруг вас, семьдесят шагов – стреляете в бок. И, наконец, удаляясь от вас, – еще тридцать шагов до вон того куста – обстреливаете спину. Прямо-таки ключевой редут у вас, Курганная батарея…

– А не слишком близко? Вдруг заметит издали?

Рогов задумался, потом сходил в лес, наломал жердей и, промучившись

полчаса, устроил из стога шалаш, совершенно сходный со стогом по внешности, но полый внутри.

– Ну вот, Иннокентий Андреевич, теперь у вас прямо домик свой, хоть на неделю поселяйтесь. Оно вам и потеплее будет. Лошадь оставите за лесочком, сделаете дело – и бегом в полк, чтобы к утру явиться без всяких подозрений. Недурно придумано, не так ли?

– Очень недурно, – уныло отозвался Охлобыстин, – просто замечательно придумано…

Тщательность разработанного плана привела его в полнейшее отчаяние. Теперь убийство представлялось чем-то совершенно неотвратимым. Ночью Иннокентий Андреевич не спал, мучительно пытаясь найти решение сложившейся головоломки, но так ничего и не придумал. Проснувшись еще затемно, около четырех утра, он испытывал странные ощущения: будто в груди поместился какой-то противный, вязкий груз, тяжело давящий на внутренности. Руки и ноги отяжелели, а мысли, словно пьяные мужики в кабаке, шатались бесцельно, не производя в своем движении никакой полезной работы, одну только сутолоку и суету. В таком состоянии он добрался верхом до знакомого уже места засады, забрался в устроенный из стога сена шалаш и оцепенел в ожидании. Сидеть в засаде было нестерпимо скучно. Чтобы развлечься, Иннокентий Андреевич сшиб из ружья несколько чернеющих на фоне блеклого ночного неба веток с окрестных деревьев. Убийство – убийством, а диковинное английское ружье с увеличительным прицелом казалось Охлобыстину весьма забавной, удивительно сконструированной игрушкой; стрелять из него было интересно, увлекательно. Всегда приятно пользоваться хорошо сделанной вещью.

Между тем светало; солнце поднималось все выше, ночной туман постепенно уползал в ручей. Иннокентий Андреевич, лежа в своем убежище, не сводил томительного взора с тропы, искренне желая, чтобы это томление продолжалось вечно и чтобы император никогда более не появился в этом месте, а ехал бы себе поскорее в Таганрог, подальше от сумасшедших гвардейцев. Однако распорядок государя, сызмальства приученного венценосной бабкой дорожить всякой минутой, мог быть нарушен разве только проливным дождем. Фигура российского самодержца появилась на тропе в семь минут девятого, в полном соответствии с заведомой записью в камер-фурьерском журнале.

Несмотря на будничность и обыкновенность этой обязательной утренней прогулки, император, казалось, наслаждался каждым сделанным шагом. Офицерская семеновская шинель, небрежно наброшенная на плечи, свободная походка – все это так не вязалось с привычным обликом державного властелина, так разительно отличалось от его официального вида, что Охлобыстин схватил ружье, нарочито поставил палец на скобу спускового крючка (чтобы, не дай Бог, не нажать случайно) и принялся жадно всматриваться в лицо Александра Павловича.

Оно было прекрасно. Будучи весьма красивым мужчиной, признанным лучшим среди всех европейских монархов кавалером, Александр Павлович постоянно подвергался обвинениям в двуличии, как будто император имеет право на искренность, особенно на публике. Сейчас, сквозь увеличительный прицел, император выглядел домашним, умиротворенным, хотя и немного грустным. У него было лицо философа, близкого к открытию смысла жизни. Сама мысль убить человека в такую минуту показалась Иннокентию Андреевичу даже не чудовищной – смешной. Провожая государя стволом, он любовался им, радуясь сознанию того, что сейчас, столь странным способом, охраняет жизнь этого милого, привлекательного человека. Но, помимо этого, Иннокентий Андреевич не без интереса отметил в себе еще одно ощущение – гордости, власти, способности управлять событиями. Одним движением пальца он мог бы совершить переворот во всей истории мира, но – не совершал.