Кигель Советского Союза

Волкодав Юлия

Андрей вспыхнул, но больше ничего не сказал. Не выбежал, как это часто бывает в фильмах, из комнаты, хлопнув дверью. Спокойно кивнул, встал и вышел из комнаты. Погода стояла отличная, солнечная, но не жаркая. Он с удовольствием прогулялся до трамвайной остановки, дождался нужного трамвая и отправился на завод «ЗИЛ», куда всегда требовались ученики. Разведывать обстановку.

***

«Я не прошу судьбу иную,

Мне ни на что не променять

Ту заводскую проходную,

Что в люди вывела меня».

Эту песню Андрей Иванович очень часто пел в концертах, народ её любил, подпевали чуть ли не всем залом. Но сам Кигель, при всей искренности исполнения, никак не мог сказать, что его в люди вывела заводская проходная.

С

заводом не сложилось как-то сразу. Он пришёл с твёрдым намерением получить рабочую специальность. Не просто отработать год ради льгот при поступлении в институт – Андрей на тот момент не очень понимал, будет ли вообще куда-то поступать. Ему хотелось быть полезным и семье (всё лишняя копеечка, и дармоедом никто не назовёт), и стране, радостно вступившей в очередную пятилетку, которую нужно было выполнить за четыре года. Но первый же рабочий день его жестоко разочаровал. Никто не рвался быстрее занять место у станка в погоне за трудовыми рекордами, а мастер, которого определили Андрею в наставники, не спешил ничего объяснять.

– Стой вот тут и не крутись под ногами, руки никуда не суй, инвалиды родине не нужны, – проворчал он. – Смотри покамест.

«Покамест» продлилось час, по истечении которого все дружно отправились на перекур. Андрей, хоть и немного стеснялся, закурил вместе со всеми, что вызвало одобрение бригады. Разговорились. Мужики начали расспрашивать, как Андрей попал на завод, сильно удивились, что по собственному желанию.

– Фора для института нужна, что ли? – усмехнулся один. – Экзамены завалил?

– Нет. Я ещё не поступал. Только собирался, но передумал. Рабочую специальность получить хочу.

– Зачем? – мрачно спросил мастер. – Сынок, у тебя на лице написано, что не твоё это. Знаешь, сколько вас таких, с комсомольским задором и горящими глазами, я перевидал? Через год спиваются. Сюда надо идти либо за рабочей ставкой, либо за блатом для поступления, либо от безысходности. Но уж точно не родине помогать. И сдаётся мне, не много родине от тебя тут пользы будет.

– Почему? – вспыхнул Андрей. – Вы же мне ничего не показали ещё! Научите! Или пустите за станок, я покажу, что умею.

Труд-то в школе у всех был, и с какой стороны к фрезеровочному станку подходить Андрей знал.

– Морда у тебя интеллигентная потому что, – вздохнул мастер. – Ладно, вот тебе пять рублей. Давай дуй.

– Куда? – не понял Андрей.

– В магазин, куда ещё. Возьмёшь бутылку водки и плавленый сырок.

– Меня ж через проходную не пустят.

– Пустят, – хмыкнул мастер. – Там сегодня Михалыч сидит, он через полчаса сам за чекушкой пойдёт. С сырком.

Словом, представления Андрея о трудовом подвиге и рвении рабочего класса к выполнению плана пятилетки оказались несколько преувеличенными. За бутылкой он сходил, а после обеда и ещё за одной. До станков дело так и не дошло. Ему, как молодому, налили всего четверть стакана. С кусочком плавленого сырка, да на июньской жаре Андрею хватило. Как вернулся домой, он не помнил. Помнил, что очень болела голова, когда мама кричала, а он никак не мог продрать глаза и посмотреть, на кого она кричит. Вроде не на него, потому что явно звучали имена братьев. Потом он окончательно уснул, а проснулся уже на следующий день. Солнце освещало всю комнату, значит, он катастрофически проспал. Андрей подскочил, глянул на часы и похолодел. Был полдень. Смена на заводе не то что давно началась, она уже близилась к концу.

Он заметался по комнате, не зная, что делать, но в этот момент на пороге появилась мать.

– Проснулся? – усмехнулась она. – Ну теперь лезь в кладовку, доставай банку огурцов. Нацеди себе рассола в чашку, а я картошки сварю к огурцам, чтоб добро не пропадало.

– Мам, ты почему меня не разбудила? – практически завопил Андрей, не слушая про огурцы.

– А куда торопиться? Приёмная комиссия до пяти работает. Сейчас поешь, умоешься, почистишь зубы и отправишься в

свою Гнесинку подавать документы. Хватит нам в семье рабочего класса.

Спорить с матерью Андрей не посмел. Да не очень-то и хотелось.

***

Стоило машине Кигеля подъехать к концертному залу, и настроение у Андрея Ивановича стало и вовсе замечательным. Что бы он делал без сцены? А сколько раз порывался уйти. Не потому, что тяжело, не из-за проблем с голосом. Ему не тяжело, и с голосом никаких проблем он не ощущал в отличие от коллег, постоянно на что-нибудь жалующихся. Просто посещали иногда мысли, что надо дать дорогу молодым, что он мог бы больше времени уделять внукам, бизнесу, общественной деятельности, наконец, чаще путешествовать с женой. Они практически нигде не были вместе, кроме как на его гастролях. С гастролями – да, полмира объездили, но он видел только концертные залы, где выступал, а она – гостиничные номера, которые пыталась хоть как-то обжить к его возвращению. Кигель перед каждым юбилеем обещал себе, что закончит карьеру. Отклонял приглашения в течение двух-трёх недель после праздника. А потом обязательно находилось предложение, от которого нельзя отказаться – круглая дата со дня основания легендарного завода или вывода советских войск откуда-нибудь, благотворительный вечер в пользу детей, инвалидов или ветеранов, День города, строителя, медика и кого-нибудь ещё. И Андрей Иванович соглашался, потому что не согласиться было нельзя. И втягивался в привычную концертно-гастрольную кутерьму и чувствовал себя живым и счастливым. В отличие от тех нескольких недель, когда он якобы должен был наслаждаться покоем.

– Андрей Иванович, здравствуйте!

– Ой, а можно с вами сфотографироваться?

– Андрей Иванович, вам вот сюда, ваша гримёрная. Давайте я вас провожу.

– О, Андрей! Сто лет не виделись! Как ты сам?

Пока дойдёшь от машины до гримёрки, сто раз остановишься. В фойе его ловит стайка детей с телефонами, в одинаковых матросских костюмчиках: какой-то детский коллектив. Кигелю не жалко, он всегда старается уделить пару минут любителям селфи. Но на этот раз он задерживается дольше обычного, позирует не только для группового фото, но и со всеми желающими по отдельности – у большинства детей чёрные очки и белые трости. Что, впрочем, не мешает им висеть на нём со всех сторон и требовать, чтобы шебутная рыжеволосая тётушка, явно их руководитель, быстрее «фоткала».

– Я прошу прощения, Андрей Иванович, у вас одна гримёрка на двоих. Очень много участников, зал маленький.

Администратор тараторит, волнуется. Видимо, не часто ей приходится работать с артистами первого эшелона. Кигель морщится, но не от необходимости делить гримёрку, а от лишней суеты. Подумаешь, одна на двоих. С умывальником и туалетом, зеркалами, вешалками и подсветкой. С мягкими креслами и накрытыми столиками, без которых теперь не обходится ни одно выступление. На сборных концертах всем по умолчанию ставят минералку и кофе, колбасные нарезки и фрукты в вазочках. Как будто они сюда жрать пришли. Бедные администраторы привыкли к звёздным капризам, к райдерам. Даже слово это Кигеля раздражает. Ишь ты, взяли моду. И чем мельче «звезда», тем длиннее райдер. Они вот в прежние времена, где-нибудь на БАМе в палатках переодевались, а гримировались вообще вслепую. Грим потом смывали вместе с потом водой из Ангары. Там же и рубашку концертную стирали, одну-единственную. А сейчас… Эх…

– Но, мне кажется, Леонид Витальевич уже переоделся, он в самом начале выступает, – продолжает тараторить администратор.

– Кто? Лёнька, что ли? У нас с Волком гримёрка? Ну и чудесно. Мне сюда? Всё, я понял. Спасибо.

Девушка понимает намёк и исчезает. Андрей Иванович без стука толкает дверь и усмехается: Лёнька сидит за гримировальным столиком без штанов, чтобы не помять раньше времени, зато в рубашке и бабочке и что-то жуёт.

– Ты опять жрёшь, что ли? – протягивает руку и крепко сжимает мягкую кисть Волка.