КГБ в смокинге. Книга 2
Шрифт:
— Кто такой Кио?
— Иллюзионист. Ты ответишь на мой вопрос?
— Тебя будут транспортировать в приличном виде. И я буду рядом. Остальное — завтра. Рано утром. Я принесу тебе завтрак в постель…
— Как тогда, в Амстердаме?
— Лучше. И все расскажу…
— Чья эта квартира?
— Наша.
— Наша с тобой?
— Можно сказать и так. Но не больше, чем на три дня. После этого она снова будет ничьей.
— После этого она будет просто конспиративной квартирой.
— Я и забыл, что имею дело с профессионалкой.
— И никто в нее не ворвется?
— За эти три дня?
— Да.
—
— А спальня здесь есть?
— И еще какая!
— И большая кровать?
— Как стадион в Лос-Анджелесе.
— Я никогда не была там.
— Мы поедем. На финал супербола.
— Ты что, уже бывал здесь раньше?
— Мне рассказывали.
— Кто?
— Те, кто бывали.
— Ты один приехал?
— С напарником.
— С Витяней?
— Нет.
— А где Витяня?
— Я не знаю, Вэл.
— Он жив?
— Я действительно не знаю.
— Юджин, у меня с собой ничего нет. Ни вещей, ни косметики… Даже зубной щетки нет — все оставила в наследство сестре Анне, чтоб ей гормонами задохнуться!
— Кто это?
— Расскажу. Завтра утром.
— Тебе надо поискать в ванной. Думаю, ты найдешь там то, что тебе нужно.
— И даже ночную рубашку?
— Ночную рубашку надевают ночью, Вэл. А сейчас, — он оттянул рукав свитера и взглянул на наручные часы. — А сейчас почти пять утра. Пошли спать, а то останешься без завтрака…
29
Цюрих. «Ситизен-банк»
15 января 1978 года
Кло понимала, что осуществленный по ее распоряжению тайный перевод семидесяти миллионов долларов на секретный счет в Колумбии, хотя он и был выполнен в полном соответствии с методическими рекомендациями Виктора Ивановича Онопко (о чем она, разумеется, и понятия не имела), превратился, по существу, в бомбу замедленного действия, которая должна была рано или поздно взорваться. Несмотря на то, что посредством целой цепи сугубо специальных операций должностное преступление Кло было с почти стопроцентной гарантией прикрыто от обычных, не менее двух раз в год проводимых ревизий, она не сомневалась, что рано или поздно ее ждет позор разоблачения. Беда в том, что эту адскую машину она — как всякий честный человек, хоть раз позволивший себе поступиться совестью и долгом, — носила в самой себе, грызла себя и терзала не переставая. Таким образом, то злосчастное утро, когда безупречная, целеустремленная, независимая Кло Катценбах во имя безумной любви к единственному сыну уступила открытому шантажу, стало началом конца ее блестящей банковской и человеческой карьеры. Разоблачение незаконной операции, проведенной Кло, вызвало бы несомненно один из крупнейших за последние десятилетия банковских скандалов, и не только в Швейцарии. Предотвратить его или, по крайней мере, локализовать могло бы только официальное, начистоту, признание самой Кло с объяснением причин, толкнувших ее на край бездны. Но, прикинув все варианты, трезвая, не склонная к иллюзиям заведующая отделом валютных операций «Ситизен-банка» отдавала себе отчет в том, что открыться, рассказать о случившемся совету директоров или прокуратуре означало бы немедленно поставить под угрозу жизнь Вилли. А этого она не хотела и не могла, пока была жива…
Бесконечные мучительные раздумья, оскорбленное
Не в силах что-либо кому-либо объяснить, стыдясь и презирая себя за собственную слабость и неумение найти выход из тупика, Кло Катценбах с каждым днем утрачивала завоеванные позиции, перестала играть в теннис, отказалась от своей рубрики в «Сюисс кроникл» и уже не тешила себя, как поначалу, надеждами на благополучный финал. Отправив Вилли к своей тетке в Лондон, Кло по несколько раз в день связывалась с ним по телефону, задавая совершенно идиотские вопросы и выслушивая обстоятельные ответы прекрасно воспитанного и любящего мальчика. Он действительно был, как говорится, золотым ребенком, не роптал, упорно занимался музыкой и только время от времени выражал осторожное недоумение по поводу своего затянувшегося пребывания за границей.
В начале двенадцатого на приставном столике в кабинете Кло загорелась зеленая кнопка интеркома.
— Слушаю, Джеральдина.
— К вам господин Лихтвейзен, мадам, — в голосе секретарши сквозило неудовольствие. — Он утверждает, что ему назначено, хотя у меня нет никаких распоряжений на сей счет…
Кло вздрогнула.
— Мадам?!
— Пусть войдет, Джеральдина, — тихо приказала Кло. — И распорядись, чтобы в течение получаса меня не беспокоили…
Когда кнопка интеркома погасла, Кло выдвинула нижний ящик письменного стола, достала оттуда небольшой браунинге инкрустированной белой рукояткой, сняла оружие с предохранителя и аккуратно положила пистолет себе на колени.
Как и в прошлый раз, Пауль Лихтвейзен был в темно-синем шевиотовом костюме, а его холеное лицо дышало искренним дружелюбием.
— Мадам Катценбах, вы великолепно выглядите, — он почтительно склонил голову с зачесанными назад седыми волосами и, не дожидаясь приглашения, уселся в кресло.
— Я выгляжу омерзительно, господин Лихтвейзен, — ровным голосом откликнулась Кло. — А ваш очередной визит, как я понимаю, превратит меня в опустившуюся старуху.
— О чем вы, мадам? — посетитель с недоумением пожал плечами. — Это шутка?
— С чем пожаловали на сей раз? — Кло вытянула из деревянной коробки тонкую сигарету и закурила.
— С маленькой просьбой, мадам.
— Если мне не изменяет память, вы обещали, что с вашей стороны никаких просьб — ни больших, ни маленьких — больше не будет.
— Увы, мадам, — Лихтвейзен виновато склонил седую голову. — Обстоятельства выше нас. Позволю себе напомнить вам, что гарантий я все-таки не давал. Но просьба пустяковая и уж теперь, я почти уверен, действительно последняя…
— Слушаю вас.
— Насколько мне известно, у вас есть небольшая вилла в предместье Базеля, — начал Лихтвейзен.
— Мне принадлежит двенадцать вилл в самых разных уголках света, — надменно сказала Кло. — Я не понимаю…