КГБ в смокинге. Книга 2
Шрифт:
Видение было настолько реальным, что я открыла глаза почти с полной уверенностью, что вот сейчас увижу справа в грязном, с потеками, окне машины магазин «Подарки», а затем слева, за мраморным барьером подземного перехода — стеклянный выступ кафе «Лира»… Увы, за окном по-прежнему мелькала чужая и холодная Прага. И вот тут-то желание закурить взыграло во мне с такой чудовищной силой, что я махнула рукой на все свои благие намерения и спросила водителя на самом интернациональном в мире английском:
— Извините, у вас не
Силуэт за рулем ожил и зашевелился. Впрочем, это была его единственная реакция на мою просьбу.
— Так как насчет закурить? — повторила я свою просьбу по-французски.
Не оборачиваясь, водитель протянул мне пачку сигарет, и, не успев сообразить, что же именно напомнил мне этот жест и эта золоченая пачка, я услышала:
— Закуривайте, гражданка!
Кажется, я взвизгнула. Или это был звук тормозов. А скорее всего — и то, и другое, поскольку я стремительным броском кинулась к Юджину, обхватила его за шею и сдавила с такой силой, на какую только была способна, в результате чего машина встала как вкопанная. Лишь легкое эхо, ненавязчивый звон в ушах — отголосок спонтанно-гармонического симбиоза моих голосовых связок и тормозных колодок автомобиля неизвестной марки — убедили меня в том, что услышанная фраза произнесена самым нереальным в эту ночь человеком на свете…
— Любимый мой!.. — бормотала я, глотая слезы и осыпая совершенно бестолковыми, какими-то телячьими поцелуями его шею, уши, подбородок, краешки глаз. — Хороший мой!.. Это мне в награду, я знаю!.. Единственный мой!.. Я чувствовала, откуда у меня берутся силы для всего этого кошмара!.. Красавец мой ненаглядный!.. Солнышко мое заокеанское!.. Я знала, что ты приедешь за мной, золотко мое, я знала, знала, знала!.. Как же мне тебя не хватало, если бы ты только мог себе представить, хороший мой!..
— Я представляю, Вэл… — несколько секунд он откашливался, словно ему что-то попало не в то горло, после чего потянулся к «бардачку».
— Ты куда?
— За диктофоном.
— Зачем он тебе?
— Хочу попросить тебя повторить все это еще раз… Ну, про золотко… и это… солнышко заокеанское…
— Не трать время, глупый! Эти слова я буду повторять тебе всю жизнь. Не надо будет даже нажимать на клавишу — только появись! Видишь, как все удобно?
— Я тебя люблю, Вэл, — он закинул руки назад и обхватил мою голову. — Я тебя так люблю!
— Нет, милый, это я тебя люблю. А ты лишь присутствуешь при этом. Наблюдаешь из партера в бинокль и, довольный, аплодируешь… Если бы ты только знал, как я…
— Я представляю себе.
— Ты тупой, Юджин, — бормотала я, заливаясь слезами и еще крепче сдавливая его шею. — Ты очень тупой мальчик, Юджин. Как и все мужики. Что вы можете себе представлять?! Что ты вообще знаешь о любви женщины, прагматик мой ненаглядный?
— А как на этот вопрос должны отвечать очень тупые мальчики?
— Господи, да какое
Я молча плакала, стискивая его шею железной хваткой вконец одичавшей и затравленной бабы. Если бы в этот момент какая-нибудь сволочь вздумала оторвать меня от него, то для этого пришлось бы ампутировать мне обе руки.
— Ты только не плачь, Вэл… — он гладил мои пальцы с такой нежностью, словно за минуту до этого их раздробили на наковальне. — Не надо плакать, дорогая, все уже хорошо, все позади… Don’t cry, my smart girl… Мы снова вместе, все замечательно, слышишь меня?
— Нет. Не слышу. Повтори.
— Все хорошо, Вэл.
— Ты в этом уверен?
— Да.
— Значит, пока я тебя душила, мы незаметно въехали в Америку?
— Нет, до Америки нам еще нужно добраться.
— Думашь, мы доберемся?
— Еще как!
— Тогда поехали, Юджин, чего ты ждешь?! — я почти кричала. — Поехали отсюда скорее, миленький! Если ты опять куда-нибудь пропадешь или исчезнешь, еще раз без тебя я уж точно не выдержу. Ты знаешь, на мне, по-моему, ставят какой-то ужасный эксперимент. Они все словно сговорились сжить меня со свету, но перед этим посмотреть, на сколько меня хватит… Но мой предел наступил уже давно… Это правда, золотко мое, очень давно… И если я как-то держалась, то только потому, что знала: ты обязательно придешь за мной. Не бросай меня больше, Юджин!
— Я никогда тебя больше не брошу, Вэл.
— Ну, поезжай скорее, что мы тут торчим?!
— Сейчас, — он улыбнулся. — Только отпусти, пожалуйста, мою шею…
— Зачем?
— Без нее мне будет трудно вертеть головой, высматривая красивых женщин…
— Не трать время на ерунду: в Праге есть только одна красивая женщина. И та проездом.
— Не в Праге, а в мире.
— Пока есть, — пробормотала я.
— И всегда будет.
— Кого ты успокаиваешь? Меня? Себя?
— Так что насчет свободы шеи?
Я молча кивнула, отпустила его мокрую от моих слез шею, после чего, с колоссальным трудом протиснувшись в своем дерюжном пальто в узенькое пространство между двумя передними креслами, уселась на пассажирское место и вцепилась в его правую руку.
— Ты что, Вэл?
— Скажи, ты можешь вести машину одной рукой?
— Только в Америке.
— Ты сноб, милый.
— Я не сноб, милая.
— Тогда почему не здесь?
— Потому что у этой машины нет автоматической коробки передач. В Чехословакии такие не выпускают.
— Ладно, давай сделаем вид, что я поняла твое объяснение.
— Давай.
— А если я тебя очень попрошу?
— Если очень попросишь, то смогу.
— Тогда не выдергивай свою руку, пожалуйста, и быстренько поезжай вперед.
— Давай сделаем так: я положу свою руку на эту железяку — она называется ручкой переключения скоростей, — а ты положишь на мою руку свою. О’кей?