Кэннон
Шрифт:
Хендрикс берёт мою руку и прижимает её к передней части своих брюк, показывая мне свою твёрдость. Мне следовало бы отдёрнуть руку, но я позволяю ей задержаться там на мгновение дольше, чем нужно. Когда машина резко останавливается, я отдёргиваю руку и смотрю в окно, изображая невинность. Изображая профессионализм.
Так или иначе, что, чёрт возьми, случилось с моим профессионализмом? Я — гигантский клубок потребностей, желаний и вожделеющий Хендрикса. Мы как два старшеклассника, неутолимые в своей жажде друг друга. Я удивлена, что моя страсть к нему не
По крайней мере, я надеюсь, что это не так.
Иногда я наблюдаю за ним, когда он спит. Он не знает, но я наблюдаю за ним, когда он видит сны, его сон прерывистый. Он не сказал мне, о чём его сновидения, а я не спрашивала. Но моё сердце болит за него.
По телевизору репортёр задаёт мне простые вопросы — о моём альбоме и прошлогоднем туре:
— Недавно вы продали с аукциона весь свой гардероб и собрали полмиллиона долларов для ветеранской организации.
— Трудно поверить, что у меня было так много одежды, — отвечаю я, внезапно смутившись. Чуть больше десяти лет назад моя мама едва могла позволить себе купить нам кроссовки. Сейчас я ношу туфли за тысячу долларов.
— Некоторые люди раскритиковали этот шаг как вопиющий акт консюмеризма, уничтожающий старое, чтобы освободить место новому.
— Я… — я на мгновение замолкаю. Предполагается, что я буду придерживаться сценария, расскажу о том, как проблемы ветеранов всегда были важны для меня, о том, как я хотела сделать пожертвование, которое было важно лично мне, а не просто выписать чек. Хендрикс стоит сбоку от съёмочной площадки и подмигивает мне. — Знаешь, на самом деле это была вообще не моя идея.
Репортёр наклоняется вперёд, нахмурив брови, что, я уверена, является одним из тех «навыков слушания», которым её научили в школе журналистики, чтобы казаться вдумчивой.
— И кого мы должны благодарить за это?
— Это была идея друга, — говорю я. — Я имею в виду, моего сводного брата. Хендрикса. Он друг. И ветеран. Думаю, ну, можно сказать, что он организовал всё это.
Я болтаю, нервничаю, когда говорю о Хендриксе, и, возможно, нужно заставить себя притормозить и сделать глубокий вдох, чтобы не продолжать болтать и не раскрывать все свои секреты на съёмочной площадке. Я уже чувствую жар на своих щеках, румянец, который появляется у меня, когда я говорю о Хендриксе.
Она кивает и улыбается.
— После перерыва мы услышим больше от прекрасной Эддисон Стоун, и она споёт одну из песен со своего нового альбома.
***
— Нет, мам.
Я разговариваю по телефону со своей матерью, которая говорит что-то ехидное о «следовании сценарию», за чем немедленно следует обвинение в адрес моего телевизионного гардероба. Хендрикс закатывает глаза, когда слышит, что я говорю, и сразу понимает кто это, и я поворачиваюсь в другую сторону, но он следует за мной, стоя передо мной с блеском в глазах. Когда он одними губами произносит: «Повесь трубку», я качаю головой, и он самодовольно улыбается, прежде чем протянуть руку и скользнуть мне под юбку.
Когда он обнаруживает,
Хендрикс шепчет мне на ухо:
— Положи трубку. Я собираюсь продолжать.
Я прикрываю от него телефон, пытаясь сохранить самообладание.
— Я не могу, — произношу я одними губами. Наверняка он понимает, как важно подыгрывать моей матери, моему менеджеру. И студии звукозаписи. Поэтому я притворяюсь, что слушаю её, в то время как наблюдаю, как Хендрикс пожимает плечами и опускается на колени у моих ног, раздвигая их рукой. Я не притворяюсь, что сопротивляюсь, потому что хочу его больше всего на свете.
Голос моей матери, кажется, становится всё тише и тише, исчезая, пока не начинает звучать так, словно она находится где-то далеко в туннеле, когда Хендрикс накрывает мою киску своим ртом, его язык исследует меня так же, как мгновение назад его пальцы. Я тяжело выдыхаю, стараясь не застонать:
— Да, мам, я тренируюсь. Да. Хендрикс включил меня в новую программу тренировок.
Хендрикс делает паузу, чтобы посмотреть на меня снизу-вверх, его губы блестят от моей влаги, затем обхватывает меня и громко шлёпает по ягодице.
— Ничего страшного, мама, — отвечаю я. — Я думаю, Хендрикс что-то уронил.
Тем временем Хендрикс ест меня так, словно я его последнее блюдо на земле, с ещё большей свирепостью втягивая мой клитор в рот, когда слышит, как я разговариваю с матерью. Я хватаюсь за него, намереваясь отстранить его голову, но на самом деле притягиваю её ближе.
Когда он скользит пальцами внутрь меня, я действительно стону. Вслух. Разговаривая по телефону со своей грёбаной матерью. Я кашляю, чтобы скрыть это, но она спрашивает, что происходит.
— Я… я думаю, меня сейчас стошнит, — выпаливаю я. — Тошнота.
Она говорит что-то о том, что рвота — приемлемая форма диеты, но я вешаю трубку прежде, чем Хендрикс успевает сделать что-нибудь ещё, и швыряю телефон через всю комнату. Он отскакивает от дивана и со стуком падает на пол, и прямо сейчас мне всё равно, даже если он разобьётся на тысячу маленьких кусочков.
Хендрикс поглаживает меня пальцами.
— Как раз вовремя, — говорит он. — Я думал, что мне придётся наклонить тебя и засунуть свой член в твою сладкую киску, чтобы заставить тебя положить трубку.
Никто никогда не разговаривал со мной подобным образом, просто употребляя такие слова, как «член» и «киска». Конечно, никто не трахал меня так, как это делает Хендрикс. И я действительно имею в виду трахал. Хендрикс трахает меня так, как, я думала, бывает только в кино: страстный, грубый и потный, вырывающий волосы, потрясающий секс.